Как я могла?
Кывылджим быстро вытерла слёзы, провела ладонью по лицу, будто стирая следы боли. Запрокинула голову, пытаясь успокоиться.
— Проклятие. И перед дочкой опозорили. Проклятье. Нажала на экран: — Слушаю, Чимен.
— Мама, ты как?
— Ну... не очень. Значит, ты уже обо всём знаешь?
— К сожалению. Ах, мама, зачем ты только согласилась к ним пойти?
— Чимен, а сама как думаешь? — возмутилась Кывылджим, и в голосе её зазвенела обида. — Конечно, ради тебя. Другой причины нет.
— Мама, не принимай их слова близко к сердцу. Помни, я всегда с тобой. И мне очень жаль, что из-за меня тебе пришлось это пережить.
— Ничего, Чимен. Ты тоже не переживай так.
Кывылджим выдохнула с надрывом, пытаясь скрыть своё состояние.
— А дядя Омер? Вы правда помирились?
Лицо Кывылджим искривилось в гримасе. Не было сил это обсуждать. Даже с дочерью.
— Чимен, я сейчас не хочу ни о чём разговаривать. И ещё: если бабушка не знает, не говори ей, ладно? Не до неё сейчас.
— Нет-нет, не переживай об этом. Я не скажу. Звони в любое время.
Чимен всеми репликами старалась поддержать маму, чтобы та почувствовала: она рядом, она на её стороне.
— Ладно. Спасибо тебе. Пока.
Кывылджим повесила трубку. Положила телефон. Схватилась за лицо и зарыдала — горько, безнадёжно.
— Всё это ужасно... ужасно.
Немного успокоившись, она закинула ноги на диван и свернулась клубочком, положив голову на подушку. В спальню идти не хотелось.
Она закрыла глаза.
И сразу — прошлый вечер. Она снова плачет. Но рядом здесь на диване есть Омер. Он обнял её. И она прижалась к нему. Вся в слезах.
Представив и вернувшись в прошлый вечер, она просунула руки под подушку, прижимая её к себе. Как будто это был он.
Почему? Почему? Почему я так на него реагирую?
Как я могла согласиться? Почему не остановила?
Она повернула голову, утыкаясь лицом в мягкое, будто прячась от воспоминаний.
Ведь так нельзя делать, Кывылджим. Так нельзя. Он теперь женатый мужчина. И совсем не твой.
Потом резко повернула голову, открыла глаза и вслух обратилась к себе:
— Почему я забыла обо всём? И приняла его объятия, поцелуи?
И сама с горечью вслух ответила:
— Да потому что я не могу справляться со всем, что на меня навалилось. Хочу быть хоть на минуту слабой. Хочу, чтобы кто-нибудь меня согрел. Хочу, чтобы меня любили.
Она встала и подошла к окну.
— Омер, я ничего не понимаю. Ничего... — тихо прошептала она.
И мысли потекли...
Ты же сам отказался от меня. Что сейчас изменилось? Твоя обида была так сильна, что ты даже видеть меня не хотел. У меня никогда к тебе такого не было. Даже в моменты сильной обиды я могла встречаться с тобой. Я что, тебя совсем не знаю, Омер?
Она уперлась рукой в стекло и обратилась к нему вслух:
— Как твоё сердце стало таким холодным, таким жестоким? И такая злость ко мне. Как ты мог нашу любовь назвать худшим временем? Я с ума сойду. Я ничего не понимаю... А вчера ты пришёл. И не просто пришёл. Ты остался со мной.
Она снова закрыла лицо руками, запрокидывая голову назад. Стыд накатывал на неё.
— Боже, как я могла это допустить? Как я могла это допустить?
И сознание захлестнуло. И снова — его прикосновения. Его тёплые, нежные руки впервые за долгие месяцы легли на мою щеку.
Он смотрел на меня как раньше. Вытирал мои слёзы. И его глаза... Они вдруг стали другими. Не такими холодными и безразличными, как все эти месяцы. Он посмотрел на меня как на женщину. И да... да, мне очень хотелось, чтобы он меня поцеловал.
Он наклонился первым.
Не спросил. Не предупредил. Просто сократил расстояние между нами — и всё исчезло. Гостиная. Обиды. Месяцы пустоты. Остались только его губы на моих губах.
Я не думала. Не сопротивлялась. Просто позволила себе утонуть.
Его рука скользнула мне в волосы, притягивая ближе. Другая легла на живот — и я замерла. От желания. Неконтролируемого, неуправляемого. И страха, что это окажется сном.
А я и была сном. Сном, который вдруг стал явью.
Я ответила. Сначала не веря. Потом — забыв про всё. Отдалась этому поцелую, хотя внутри, казалось, уже ничего не осталось. Но любовь — жива. Оказывается, всё это время она не умирала. Тлела под пеплом обид. Ждала.