Её прозвали тёмный ангел

Дон Алессио был доном сицилийской мафии двадцать лет. При нём было совершенно много войн, было обучено множество солдат и капо. Но его время во главе мафии подошло к концу. Я — его дочь, занимаю его место.

Пока я росла, даже представить не могла, что стану новой главой. Я думала, что когда-нибудь смогу вырваться за пределы мафии, жить нормальной жизнью, но преданность и честь не позволяют мне этого сделать.

Теперь я стою в его кабинете, где ещё витает запах сигар и старого дерева. На столе — его кольцо, тяжёлое, с выгравированным гербом нашей мафии. Я надеваю его на палец, и оно словно обжигает кожу — напоминание о том, что пути назад нет. Мои руки, которые когда-то держали школьные учебники, теперь сжимают подлокотники его кресла.

За дверью ждут капо — несколько мужчин с проседью в волосах и даже молодые ребята. Я глубоко вдыхаю, позволяя запаху табака и власти заполнить лёгкие. В этом кресле он принимал решения, от которых содрогалась вся Италия. Теперь моя очередь.

За дверью слышен приглушённый гул голосов. Они спорят. О чём? О том, выдержу ли я. Смогу ли я, женщина, которую они видели ребёнком с бантами в волосах, управлять тем, что строилось кровью и железом десятилетиями. Я знаю их мысли: «Она слишком мягка», «Она не была в поле», «Она читала книги, а не вела переговоры о перемирии».

Я встаю из кресла — не потому, что хочу, а потому, что сидеть в нём перед ними — значит казаться слабой. Я подхожу к двери и открываю её, не дав им постучать.

В коридоре гаснут голоса. Восемь пар глаз впиваются в меня. Старики — седые львы, пережившие пять донов, — смотрят исподлобья, скептически кривя губы. Молодые, те, кому за тридцать, — в их взглядах смесь любопытства и наглой оценки. Они проверяют, дрожит ли моя рука. Они ищут страх.

— Садитесь, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я сама ожидала. — Но не в моём кабинете. Мы идём в зал совета.

Они переглядываются. В зале совета не было собраний уже три года — отец предпочитал решать всё лично, за закрытой дверью. Я делаю шаг вперёд, и они расступаются, как море перед носом корабля. Я чувствую тяжесть кольца на пальце — оно тянет руку вниз, к земле, к корням, к могилам наших врагов.

— Я знаю, что многие из вас думают, — говорю я, не оборачиваясь, пока мы идём по тёмному коридору, мимо портретов моих предков. — Вы думаете, что я стану пешкой, что мной будет легко управлять. Что я заплачу за вашу преданность слезами, а не кровью.

Я останавливаюсь у дверей зала и поворачиваюсь к ним лицом. В тусклом свете люстры моя тень падает на стены гигантской фигурой.

— Я не отец. Я не буду сидеть и взвешивать каждое слово по десять минут. Я не буду прощать предательства дважды. И я не буду спрашивать вашего позволения, когда дело касается нашего дела. Вы пришли сюда как советники, но с этого момента вы — мои солдаты. Вы те, кто выполняет мои приказы, а не те, кто обсуждает их за моей спиной.

В зале воцаряется тишина. Старый Альдо, тот, что прослужил отцу тридцать лет, кашляет и делает шаг вперёд.

— Синьора, — начинает он, но я поднимаю ладонь.

— Донна, — поправляю я его. — Для вас я теперь донна. И запомните: кольцо моего отца на моём пальце — это не просто украшение. Это печать. И любое дело в нашем регионе, любая сделка, любое убийство, любое перемирие — всё проходит через меня.

Я отворяю двери и вхожу в зал. Стол, за которым решались судьбы города, пуст. Я сажусь во главе, жестом указывая им на места. Мужчины неохотно рассаживаются, но я замечаю, как те, кто были ближе к отцу, опускают глаза. Они чувствуют это. Возможно, они не уважают меня. Но они уже боятся.

Потому что в моём голосе они услышали не эхо отца. Они услышали то, чего не слышали никогда — холодную, выверенную ярость женщины, которой больше нечего терять. Женщины, которая десять лет ждала у двери, пока её отец водил рукой по картам, и запоминала каждую линию. Женщина, которая знает, где зарыты скелеты этой семьи, потому что она сама помогала копать, когда ей было шестнадцать.

Когда Алессио отдал мне пост, он наблюдал за моими действиями, оставаясь в тени. Он стоял в тени колонны, когда я вышла из зала, — прислонившись плечом к мрамору, скрестив руки на груди, с той ленивой грацией, которая всегда делала его опаснее, чем он казался.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не одобрение, нет. Скорее удивление, смешанное с мрачным любопытством.

— Ты была права, — сказал он тихо, когда я поравнялась с ним. — Они боятся. Я слышал всё через динамик в соседней комнате. Даже Альдо дрожал, когда ты положила руку ему на плечо.

Я не остановилась. Я пошла дальше по коридору, и он двинулся рядом, чуть позади — его привычное место. Шаг в тени, всегда на полшага сзади, чтобы прикрыть спину.

— Они должны бояться, — ответила я, не оборачиваясь. — Но страх без уважения — это порох без искры. Он может лежать годами, а может взорваться в любую минуту. Мне нужно, чтобы они боялись правильно.

***

Афина, Доменико и Себастьян сидели в моей комнате. Мы собирались у меня почти всегда, чтобы поболтать.

Они сидят в моей комнате так, как сидели сотни раз до этого: Афина, развалившись в кресле с ногами — единственная, кто мог позволить себе такую вольность в моём присутствии. Доменико — на краю стула, ссутулившись, с вечной чашкой чёрного кофе в руках, которую он так и не допивает до конца. Себастьян — у окна, опершись плечом о подоконник, будто в любой момент готов выпрыгнуть наружу. Они были моими друзьями задолго до того, как я стала наследницей.

— Ну, — говорит Афина, первой нарушая тишину, и её голос звучит с той же лёгкостью, с которой она всегда открывала наши вечера. — Ты хоть представляешь, какое у них всех сейчас лицо? Я бы отдала всё, чтобы увидеть выражение лица Марчелло, когда ты упомянула его жену и водителя. Боже, я думала, он сползёт под стол.

Я усмехаюсь — впервые за весь день.

— Он чуть не сполз. Я специально не стала дожимать. Пусть посидит в своих страхах до завтра, переберёт все возможные варианты. К утру он будет готов продать мне собственную мать, лишь бы я не тронула его детей.

— Нет, — отвечаю я, и это чистая правда.

— Ты думаешь, он предал твоего отца? — спрашивает он.

— Марчелло? — Я качаю головой. — Нет. Марчелло — трус. У нас много предателей, скоро я их вычислю и выкину из мафии. Со мной придёт новая власть.

Афина хмыкает и откидывается на спинку кресла, жуя виноградину из миски, которую она успела прихватить с собой, — её вечная привычка, которая всегда казалась мне почти наглой, но сейчас я нахожу в ней странное утешение.

— Ты говоришь как революционерка, — замечает она, лениво жуя. — Я даже не знаю, пугает меня это или заводит. Слушай, а что насчёт Сальвати? Ты сказала, что он фигура, но не главная. Кто тогда главная?

Я смотрю на неё, и на миг мне хочется сказать всё. Выложить имя из дневника отца, разорвать эту тайну, как бинт с заживающей раны. Но я сдерживаюсь. Не потому, что не доверяю им. А потому, что знаю: даже стены в этом доме могут иметь уши.

— Завтра, — говорю я. — Завтра я скажу вам всё, когда мы будем на территории, где нас никто не услышит. А сейчас — давайте просто поговорим. О чём угодно.