26 глава
Комната наполнилась напряжением, похожим на ту минуту перед финальным аккордом в опере. Все смотрели на Жанну так, будто ждали от неё последнего акта. А она вдруг вспомнила, что всегда мечтала руководить сценой. И решила, что сегодня — её премьера.
Жанна встала. Не робко, не нерешительно — встала так, будто весь дом принадлежал только ей в этот самый миг. Её глаза сверкнули, голос стал ровным и тёплым, как нож, но вежливым, как приглашение на чай.
— Господа!
Начала она.
— Спасибо вам за показательные выступления, за цветочные дуэли, за ночные лазания под окнами и за желание доказать, кто из вас «лучше». Это было трогательно и забавно, но сейчас — окончательно неуместно.
Вильям открыл рот — собирался что-то героическое воскликнуть. Кристофер обрёл выражение "я сейчас скажу что-то благородное". Оба уже приготовили слова, которыми хотели покорять сердца. Но Жанна подняла руку.
— Я не прошу ни ваших роз, ни ваших тюльпанов. Я прошу одно: уйдите, пока у меня ещё остаётся приличие и пока дедушка не пристрелил кого-нибудь взгляда
— она подчеркнула последнее так, что дедушка действительно немного кивнул из кресла, ухмыльнувшись.
Лиллиан оторопела от такого открытого дерзкого тона — но тут же привела себя в порядок:
— Я полагаю, ты имеешь в виду — провести собеседование?
Спросила она, соединив пальцы.
— Нет, бабушка.
Ответила Жанна спокойно.
— Я провожу экспресс-отбор: никто не подходит под критерии «не мешать мне жить». Поэтому хорошенько подумайте и покиньте дом. По одному. Порядок — справа налево. Себастьян, выведете — пожалуйста, с улыбкой.
Себастьян, который весь утренний марафон держал в себе улыбку святого, вдруг ожил: он слегка поклонится и прошёлся к гостям, демонстративно пододвигая поднос с чашками ближе, как бы предлагая «финальный аккорд». Мужчины почувствовали последовательность: «чашка — знак». Это был невербальный приговор.
Вильям, всё ещё с романтическим блеском в глазах, попытался возразить:
— Но, мадам, разве это не слишком поспешно? Разве сердце не имеет права выбирать?
Начал он театрально.
— Сердце имеет право.
Перебила его Жанна, улыбаясь как суровый судья.
— Но дом имеет правила. Правило номер один: если ты ночью лезешь под окно моей комнаты, не следует потом появляться в гостиной и требовать признаний. Правило номер два: если твоя главная добродетель — способность падать, то ты — плохая инвестиция.
Кристофер отпил невозмутимо воду из стакана, но и он заметил решимость в её голосе. Даже его спокойная гордость не устояла.
— Хорошо.
Тихо сказал он.
— Мы уйдём.
— И сделал галантный поклон, добавив:
— Но не с пустыми руками. (Пауза.) У меня есть замечательная карета у ворот.
— Отлично.
Сказала Жанна.
— Карете путь свободен. И, кстати, если кто-то из вас решит ещё раз организовать спор под моим окном — я сама займу место на крыше и начну продавать билеты.
Вильям попытался сделать «последнюю романтическую жесту», но в этот момент Лиллиан, не теряя ни секунды, сама заговорила:
— Молодая дама, вы решительны. Хорошо. Пусть будет по-женски. И если вы против?
Добавила она, глядя Кристоферу и Вильяму прямо в глаза.
— То мне всё равно. Я вижу, что ваша стойкость заслуживает уважения… в другом доме.
Интонация была настолько официальной, что кавалеры поняли двузначный намёк: «Вы — милые, но уходите».
Себастьян, демонстративно расправив жилет, начал проводить гостей к двери. Вильям взял свою шляпу, Кристофер поднял лепестки роз, как трофеи, и оба направились в коридор. Но, конечно, не всё было тихо: Вильям наткнулся на ковёр, чуть не уронив шляпу, а Кристофер великолепно спас положение, поймав шляпу одной рукой, как истинный джентльмен. Этот момент даже заставил Лиллиан усомниться в своём решении (на долю секунды), но спустя мгновение лицо её снова стало жестким и приветливым одновременно.
Когда мужчины уже почти вышли, Вильям обернулся и прошептал (только чтобы Жанна услышала):
— Я вернусь как джентльмен, который научился не падать.
Жанна едва не рассмеялась — но ответила холодно:
— Вернётесь — покажу вам комнату с фанерной крышей. Лучше не приходите.
Дверь захлопнулась, и в доме воцарилась странная тишина. Как после грома — люди стояли, перешёптывались, кто-то ронял ложки. Себастьян аккуратно вернулся с пустым подносом, положил его на стол, поклонился и сказал:
— Мадам, мисс, сэр, всё, как вы велели.
Дедушка встал, потёр руки и с лёгкой усмешкой произнёс:
— Хм. Как же легко управлять волной. Надо бы это записать в мемуары.
Лариса, которая стояла в дверях, обняла Жанну за плечи, шепотом:
— Браво. Ты выглядела как королева. Я в восторге.
Яна (Жанна) улыбнулась, и впервые за утро её улыбка была спокойной:
— Спасибо. Теперь, когда мы избавились от цирка, можно жить нормальной жизнью. Или по крайней мере — постараться.
Анне и Бентен облегчённо вздохнули и начали убирать разбросанные цветы, а дедушка уже доставал старую газету — видимо, для нового эпизода «как не ссориться с родственниками».
Но перед тем как сцена стала полностью мирной, Лиллиан бросила последнюю фразу, полную хитрости:
— Жанна, дорогая, если ситуация будет меняться — знай: двери открыты. И наши советы тоже. (Улыбка.) Только не будьте слишком строга с мужчинами — они, знаете ли, ранимые существа.
Жанна улыбнулась в ответ, но в её взгляде читалось: «я знаю, как обращаться с ранимыми существами» — и это было больше, чем предупреждение.
Дом снова наполнился обычной суетой: чайник заговорил, горничные принесут пирожные, дедушка вернёт газету в привычный угол. Но под спокойствием уже таилось новое — лёгкое предвкушение: мужчины ушли не навсегда, и Лондон обещал продолжение спектакля.