Стекло

Полгода спустя после победы

Третий зал не изменился.

Те же окна от пола до потолка, тот же деревянный пол, который скрипел в одном месте у двери. Пианино стояло в углу — расстроенное, старое, с пожелтевшими клавишами. Фикус разросся так, что занял половину подоконника — Чонин пересадил его в третий горшок за год и гордился растением как своим ребёнком.

Но что-то всё же изменилось.

На стене, напротив зеркала, появилась маленькая чёрно-белая фотография в деревянной рамке. На ней были они — Мирель и Хёнджин, снятые кем-то из группы после первого совместного выступления. Она смеялась, он смотрел на неё. На фотографии не было видно лиц — только силуэты, только свет софитов, только любовь, которую невозможно было спрятать.

Мирель стояла у окна, смотрела на закат. Сеул тонул в золотом свете, крыши домов блестели, как чешуя, где-то вдалеке сверкнула антенна, поймавшая последний луч.

Она была без кепки. Давно. Привыкла. Иногда надевала её дома, когда скучала — но на людях больше не пряталась.

Хёнджин вошёл тихо — она услышала его шаги за секунду до того, как дверь скрипнула. Всегда слышала. Её тело знало его раньше, чем глаза.

— Ты рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я всегда рано, когда знаю, что ты здесь.

Он подошёл, встал за спиной, обнял — так, чтобы подбородок лежал на её макушке, а руки сомкнулись на талии.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, как всё изменилось, — она провела пальцами по его рукам. — Год назад я боялась войти в этот зал. А теперь... теперь это самое безопасное место на земле.

— Потому что здесь нет Ардена?

— Потому что здесь есть ты, — она повернулась в его объятиях, посмотрела в глаза. — Ты — моя безопасность.

Он молчал. Но его глаза — серые, с тёмной каймой — говорили всё.

— Мирель, — сказал он.

— М?

— Я хочу тебя кое о чём попросить.

— О чём?

Он отпустил её, отошёл на шаг. Мирель нахмурилась — он никогда не отходил. Всегда был рядом, всегда близко.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как внутри шевелится тревога. Не страх — беспокойство.

— Ничего плохого, — он покачал головой. — Обещаю.

Он опустился на одно колено.

Мирель не поняла сначала. Ей показалось, что он поскользнулся — пол скользкий, она сама падала здесь сотни раз. Но он не поднимался. Он стоял на колене — прямо, ровно, как на сцене перед выходом.

В его руке была маленькая бархатная коробочка. Тёмно-синяя, с золотым ободком.

— Что это? — спросила Мирель. Голос сел — она не узнала его.

— Открой, — сказал Хёнджин.

Она взяла коробочку. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать. Открыла.

Внутри на белом шёлке лежало кольцо.

Не огромное, не кричащее — тонкое, серебряное, с маленьким прозрачным камнем, который переливался в лучах заката, как застывшая капля росы. Камень был не бриллиантом — она не знала, что это. Но он был красивым. Чистым. Прозрачным, как стекло.

— Оно называется "стекло", — сказал Хёнджин, глядя на неё снизу вверх. — Я заказал его год назад. Когда ты впервые рассказала мне, что боишься разбиться.

— Хёнджин... — она не могла говорить. Слова застревали в горле, как комья земли.

— Не перебивай, — он улыбнулся — той редкой, почти неуловимой улыбкой, которая появлялась только для неё. — Я не умею говорить красиво. Я умею молчать. И ждать. И любить. Я ждал тебя — сначала, пока ты привыкнешь. Потом, пока перестанешь бояться. Потом, пока поверишь, что я никуда не уйду.

Он взял её руку — левую, ту, что была без бинтов, без шрамов, без боли. Провёл пальцем по безымянному пальцу.

— Я не знаю, что будет завтра. Через год. Через десять лет. Но я знаю, что хочу, чтобы ты была рядом. Не потому что я боюсь одиночества. Потому что с тобой я — настоящий.

Он посмотрел на неё — в глаза, прямо, без защиты.

— Мирель Соён Оберхарт, — сказал он, и в его голосе дрожала самая маленькая, самая хрупкая нота. — Ты станешь моей женой?

Тишина стала густой, как мёд.

Мирель слышала, как фикус шуршит листьями на сквозняке. Как где-то за стеной хлопнула дверь — далеко, в другой жизни. Как её сердце стучит — быстро-быстро, как испуганная птица в клетке.

А потом она заплакала.

Не от боли. От счастья — того, которое не влезает в грудь, разрывает рёбра, выходит наружу слезами, которых она не вытирала.

— Да, — сказала она, смеясь и плача одновременно, — да, да, да! Дурак! Конечно, да!

Хёнджин поднялся. Его глаза были мокрыми — она не видела его таким никогда. Он вытащил кольцо из коробочки — пальцы дрожали, он не мог надеть его с первого раза — и надел на её безымянный палец.

Кольцо было холодным. Идеально подходило.

— Люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Мирель. — Я всегда знала.

Он поцеловал её — не нежно, как раньше, а отчаянно, так, будто боялся, что она исчезнет, растворится, растает в воздухе.

Она не исчезла.

Она обняла его — крепко, как когда-то обнимала отца перед отъездом, как обнимала Бан Чана после того, как он выгнал Ардена. Как обнимают то, что дороже жизни.

— Ты плачешь? — спросил он, отстраняясь.

— Нет, — соврала она, вытирая щёки. — Соринка.

Он усмехнулся, поцеловал её в лоб.

— Соринка, которая пахнет солью и счастьем.

— Откуда ты знаешь, как пахнет счастье? — спросила она.

— Ты мною дышишь, — ответил он. — Каждый день. Каждую ночь. Ты — моё дыхание.

Они сидели на подоконнике, как в тот первый раз, когда он сказал «я боюсь на тебя смотреть». Только теперь он не боялся. И она — тоже.

— Когда ты заказал кольцо? — спросила Мирель, рассматривая камень, который переливался в свете луны.

— После твоего первого выступления, — ответил Хёнджин. — Ты стояла на сцене, пела эту песню... и я понял. Я понял, что хочу просыпаться рядом с тобой каждый день до конца жизни.

— Думал, что это пройдёт? — спросила она с лёгкой иронией.

— Боялся, — честно признался он. — Боялся, что это просто влюблённость, которая угаснет. Но она не угасала. Она становилась только сильнее.

Он взял её руку, поцеловал кольцо.

— Ты — мой дом, Мирель. Не квартира. Не город. Не страна. Ты. Где бы ты ни была — я дома.

Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза. За окном темнело, фонари зажигались один за другим, превращая улицы в реки оранжевого света.

— Хёнджин, — сказала она тихо.

— М?

— Я тоже хочу, чтобы ты был моим домом. Навсегда.

Он обнял её крепче, поцеловал в макушку.

— Навсегда, — сказал он. — Обещаю.

Они не объявляли о помолвке сразу.

Не потому что боялись. Потому что хотели сохранить этот момент — только для себя. Третий зал, фикус, пианино, закат. Только они двое и кольцо, которое грело палец.

— Когда скажем? — спросил Хёнджин.

— Завтра, — ответила Мирель. — Или через неделю. Или когда будем готовы. Не торопись. Я никуда не ухожу.

— Я знаю.

Он помолчал. Потом добавил:

— Но я хочу, чтобы все знали. Не потому что это их дело. Потому что мне нечего скрывать. Ты — моя невеста. И я горжусь этим.

Мирель посмотрела на него. На его профиль, освещённый луной. На его глаза — серые, с тёмной каймой, в которых отражались звёзды.

— Завтра, — согласилась она. — Скажем завтра.

Они поцеловались — долго, медленно, так, как целуются люди, которые знают, что у них впереди целая жизнь.