Стекло

Она спала в кепке.

Не специально. Просто забыла снять — устала, вырубилась за пять минут, даже не успев раздеться. Свет горел всю ночь — лампочка под потолком мигала каждые несколько секунд, будто тоже устала, но держалась.

Когда Мирель открыла глаза, первым, что она увидела, был козырёк.

Чёрный. С логотипом JYP. Чужой. Но уже свой.

Она лежала несколько минут, глядя на него, и думала: «Как он узнал, что у меня нет кепки? Когда он смотрел? Как долго?»

Вопросов было больше, чем ответов. Но сегодня она не хотела искать ответы. Сегодня она хотела просто быть.

Она сняла кепку, положила на подушку. Провела пальцем по логотипу — выпуклые буквы, чуть потёртые. Кепка была не новой, не идеальной. Она была живой. Носил кто-то до неё. Может быть, сам Хёнджин. Может быть, кто-то из его друзей.

«Он отдал мне свою вещь», — подумала Мирель. — «Добровольно. Не попросили. Не заставили».

Это было странное чувство — получать что-то просто так. Без условий. Без скрытых смыслов. Без «ты мне — я тебе».

«Привыкай, Мирель. Не все люди — как Арден».

Она встала, подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на себя.

Круги под глазами посветлели — не исчезли, но стали меньше. Или ей просто хотелось так думать. Щёки чуть округлились — она начала есть нормально три дня назад. Не протеиновыми батончиками, а настоящей едой. Рисом. Супом. Овощами. Джисон носил ей банановое молоко каждое утро, и она пила его — сначала через силу, потом с интересом, потом с маленькой, почти незаметной радостью.

«Ты меняешься», — сказала она своему отражению. — «Не снаружи. Внутри. Становишься... живее».

Она улыбнулась. Себе. Впервые без сожаления.

Дорога до JYP сегодня была другой.

Не потому что улицы изменились. Парк, магазин «Тёплый хлеб», мокрая скамейка, где она плакала — всё было на своих местах. Изменилась она.

Мирель шла медленно, но не потому что боялась опоздать. Потому что хотела чувствовать.

Ноги — как пружины. Воздух — прохладный, с запахом мокрых листьев и выхлопных газов. Небо — серое, но светлое, как будто кто-то выстирал его и повесил сушиться.

Она купила в «Тёплом хлебе» булочку с корицей — не кофе, не протеиновый батончик, а настоящую, мягкую, посыпанную сахарной пудрой булочку. Продавщица — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и тёплой улыбкой — сказала: «Ты сегодня хорошо выглядишь, милая. Отдыхала?»

Мирель не знала, что ответить. Она не отдыхала. Она просто начала жить.

— Наверное, — сказала она.

Взяла булочку, вышла на улицу. Откусила кусочек. Сладко, мягко, тепло. Вкус детства, которого у неё почти не было.

«Я хочу запомнить это», — подумала она. — «Этот вкус. Это утро. Эту свободу».

В третий зал она вошла в 9:15.

Свет уже горел. Пианино стояло на месте, крышка закрыта. Фикус блестел свежими листьями — кто-то полил его сегодня утром, наверное, Чонин.

Но Хёнджина не было.

Мирель села на пол у стены, положила кепку рядом — свою, теперь уже свою. Достала булочку, отщипнула ещё кусочек.

«Где он?»

Вопрос пришёл сам собой. Она не звала его. Не ждала специально. Но где-то глубоко, на дне сознания, возникла маленькая тревога — не страх, нет. Беспокойство.

«Ты начинаешь привыкать к нему. Это опасно. Ты уже привыкала к людям. Чем это кончилось?»

— Заткнись, — сказала она вслух, обращаясь к своему внутреннему голосу. — Заткнись, пожалуйста.

— Я ещё ничего не сказал, — раздалось с порога.

Мирель подняла голову.

Хёнджин стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Чёрная футболка, чёрные штаны, чёрные кроссовки. Волосы влажные — видимо, только что из душа. В одной руке он держал бутылку воды, в другой — маленький пакет.

— Я не тебе, — сказала Мирель. — Я себе.

— Это хуже, — он вошёл, закрыл дверь. — Значит, ты слышишь голоса. Я должен волноваться?

— Не надо, — она чуть улыбнулась. — Это просто... внутренний критик.

— Убей его, — посоветовал Хёнджин, садясь на пол напротив неё. Не близко — на расстоянии вытянутой ноги. Но напротив. Впервые за всё время он сел напротив, а не в стороне.

— Пытаюсь, — ответила Мирель. — Но он живуч.

Хёнджин протянул ей пакет.

— Держи.

Мирель взяла. Пакет был бумажным, коричневым, точно таким же, как вчера. Внутри что-то шуршало.

— Что это?

— Открой, — он откинулся на спину, опершись на локти, и закрыл глаза.

Мирель открыла.

Внутри лежали шоколадные батончики — три штуки, разных видов. Один с орехами, один с карамелью, один с солёной карамелью. И маленькая записка.

Она развернула записку. Почерк — аккуратный, с наклоном вправо.

«Ты сказала, что любишь солёную карамель. Я запомнил. Остальные взял на пробу. Скажешь, какие ещё нравятся.

Хёнджин»

Мирель смотрела на записку так долго, что буквы начали расплываться.

— Ты запомнил, — повторила она, не веря.

— Я не говорил, что у меня плохая память, — ответил Хёнджин, не открывая глаз.

— Когда я сказала про солёную карамель?

— Третьего дня. В столовой. Джисон спросил, какое у тебя любимое печенье. Ты сказала, что любишь солёную карамель, но давно не ела.

Мирель не помнила этого разговора. Он был таким мимолётным, таким неважным — для неё. Но не для него.

Он слушал. Даже когда делал вид, что нет. Он запоминал. Даже то, что она говорила не ему.

— Хёнджин, — позвала она.

— М?

— Зачем ты это делаешь?

Он открыл глаза. Повернул голову, посмотрел на неё — спокойно, без игры.

— Что именно?

— Кепку. Батончики. Воду приносишь. Сидишь рядом. — она говорила тихо, потому что боялась спугнуть. — Зачем?

Хёнджин молчал. Так долго, что Мирель начала считать удары своего сердца.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Просто... хочется.

— Люди просто так ничего не делают, — возразила Мирель. — Меня так учили.

— Меня учили иначе, — он сел, скрестив ноги. Сложил руки на коленях. — Меня учили, что если тебе что-то хочется сделать для человека — делай. Не думай. Не ищи причину. Просто делай.

— Кто тебя так учил?

— Тот, кого больше нет, — он опустил взгляд. — В моей жизни.

Мирель не стала спрашивать, кто это. Не сейчас. Не здесь. Не тогда, когда он впервые открылся ей настолько — без слов, просто фактом, что он помнит.

— Спасибо, — сказала она. — За батончики. И за вчерашнее. И за... всё.

Хёнджин кивнул. Не улыбнулся. Но его глаза — серые, с тёмной каймой — стали чуть светлее. Или ей показалось.

Репетиция в тот день была долгой. Почти четыре часа без перерыва.

Минхо гонял их безжалостно — новая хореография, сложная, с элементами акробатики, где нужно было не просто танцевать, а летать. Мирель падала три раза, но каждый раз поднималась.

— Больно? — спросил Феликс после третьего падения, протягивая руку.

— Нет, — соврала Мирель.

Он не поверил, но не стал спорить.

Хёнджин был в другой части зала, работал с Чанбином над поддержкой. Но Мирель чувствовала — он видел. Каждый раз, когда она падала, его плечи напрягались. Каждый раз, когда она поднималась, он выдыхал.

Она не знала, зачем он это делает. Он не подходил. Не спрашивал, не болит ли. Не давал советов. Но он был рядом. Не физически — присутствием. Душой. Тем, что нельзя потрогать, но можно почувствовать кожей.

«Не привыкай», — сказал внутренний голос. — «Не привыкай к нему. Ты уйдёшь — или он. Всегда кто-то уходит».

— Заткнись, — прошептала она, обращаясь к голосу. — Пожалуйста. Хотя бы сегодня. Заткнись.

После репетиции, когда все разошлись, Мирель не ушла. Она осталась в зале, чтобы отдышаться. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза.

Она не слышала, как Хёнджин подошёл. Не открыла дверь — он всё ещё был внутри, просто сидел в углу, где его не было видно.

Он встал, бесшумно подошёл к ней. Остановился в шаге.

— Мирель.

Она открыла глаза. Он стоял совсем близко — ближе, чем когда-либо. Не касался, но она чувствовала тепло его тела.

— Ты ушиблась, когда упала, — сказал он. — Я видел.

— Немного, — призналась она.

— Покажи.

Она закатала рукав футболки. На локте — свежая ссадина, кожа содрана, но крови почти нет. Хёнджин взял её руку — осторожно, как будто она была из стекла. Повернул, осмотрел.

— Будет синяк, — сказал он.

— Знаю.

Он отпустил её руку. Не сразу — подержал лишнюю секунду. Потом отошёл к стене, где лежала его сумка, достал маленькую аптечку.

— У тебя есть аптечка? — удивилась Мирель.

— Всегда, — ответил он, возвращаясь. — Я падаю чаще, чем ты.

Он достал антисептическую салфетку, протянул ей.

— Обработай сама. Я не умею нежно.

Мирель усмехнулась, взяла салфетку. Приложила к ссадине — защипало, но терпимо.

— Ты сегодня рано пришла, — сказал Хёнджин, садясь на пол рядом с ней. — Я видел. Я был внизу, пил воду.

— Ты за мной следишь? — спросила Мирель с лёгкой иронией.

— Нет, — он покачал головой. — Просто... я тоже прихожу рано. Мы просто совпадаем.

— Совпадаем, — повторила она. — Красивое слово.

— Джисон сказал бы «судьба», — Хёнджин чуть дёрнул уголком губ. — Но Джисон верит в сказки.

— А ты?

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Мирель забыла, как дышать.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, начинаю верить.

Они сидели в зале ещё час.

Не разговаривали. Просто сидели — на полу, у стены, плечо к плечу, не касаясь, но чувствуя друг друга. Тишина была не тяжёлой, не неловкой. Она была их.

Мирель достала булочку, которую не доела утром. Отломила половину, протянула Хёнджину.

— Будешь?

— Я не ем сладкое, — сказал он.

— Сегодня будешь, — она не убрала руку.

Он посмотрел на булочку. Потом на неё. Взял. Откусил маленький кусочек — нехотя, как будто делал одолжение.

— Сладко, — сказал он.

— Вкусно?

— Нормально.

Мирель улыбнулась. Она знала — ему понравилось. Потому что он доел всю половину. До последней крошки.

Когда она вернулась в комнату, было уже темно.

Соседей не было — тишина, только редкие шаги в коридоре. Она разулась, села на кровать, сняла кепку — положила рядом с подушкой.

Достала телефон.

Одно сообщение.

Не от Хёнджина. Не от Джисона. Не от Бан Чана.

Номер, который она заблокировала на прошлой неделе. Но он снова писал. С другого номера.

«Ты думала, что спряталась? Я всегда тебя найду, Мирель. Ты моя. Помни об этом».

Она смотрела на экран. Пальцы замерли над кнопкой «заблокировать».

Она не нажала.

Она прочитала сообщение ещё раз. Потом ещё.

«Ты моя».

Она не верила в это. Не верила ни секунды. Но страх — липкий, холодный — уже поднимался откуда-то из живота, сковывал грудь, сжимал горло.

«Он не сдаётся. Он никогда не сдаётся. Что, если он придёт? Что, если он узнал, где я живу? Что, если...»

Она закрыла телефон. Положила экраном вниз.

Взяла кепку. Надела. Козырёк закрыл глаза — и мир стал меньше. Только её дыхание, только тишина, только тёплая ткань на лбу.

«Я не одна», — сказала она себе. — «У меня есть кепка. У меня есть батончики. У меня есть...»

Она не договорила. Потому что боялась назвать его имя. Как будто если назвать — он исчезнет.

Но он не исчез.

И когда она провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но с ощущением чьего-то присутствия — ей показалось, что кто-то сидит рядом.

Не в комнате. Далеко.

Но рядом.