Провода и вОроны

Проснувшись, я села на кровати и несколько секунд просто смотрела в окно. Ноябрь 2003-го выдался приятно тёплым: в конце месяца погода стояла такая, будто осень решила поменяться с весной местами.

Из шкафа я достала любимый мягкий изумрудно-зелёный свитер, который держала для особых случаев. Он был достаточно яркий и делал мои неприметные светло-ореховые глаза какими-то чуть более выразительными. К нему надела старые, но суперудобные тёмно-синие джинсы.

Приготовив яичницу с помидорами для себя и родителей, я села кушать, последний раз пробегая глазами по стиху Леси Украинки, который надо было выучить к первому уроку.

Причесав ровные коричневые волосы чуть ниже плеч, я смиренно вздохнула и, вставив наушники старого кассетного Панасоника в уши, отправилась на угол Сашкиного дома. Мне вряд ли повезёт отрастить такие длинные волосы, как у Феридовой, к тому же у неё они ложились красивыми волнами, а мои сосульки как ни завивай — локоны или волны они не держали.

И моя бледность не выглядела аристократичной, как у Феридовой. Румянец если появлялся от стыда, то обязательно на всё лицо и «цвета бешеного буряка», как его в шутку прозвала Сашка. Тонкий нос и такие же маленькие тонкие губы делали из меня больше ребёнка, чем девушку. Да и вся в целом внешность была скорее мило-неприметной, чем симпатичной.

Словно уловив моё настроение, на радио заиграла песня Pink "Don't let me get me". Спохватившись, я нажала на плей, убедилась, что на кассете не одна из любимых песен сейчас и снова врубила радио, чтоб нажать «рекорд». Самая важная кнопка на плеере ни разу меня не подводила: многие песни, записанные с радио поверх старых, были не от самого начала, как и эта, но меня это мало волновало, если можно было сохранить их себе хоть кусочком.

— I'm my own worst enemy. It's bad when you annoy yourself... So irritating. Don't wanna be my friend no more. I wanna be somebody else, — начала я с чувством петь в голос, пока не увидела недовольную тётю Любу в окне первого этажа.

— ... сдурела, что ли? Чё так орать под окнами-то?! Александру не жди, она с папой к зубному поехала!

— Спасибо, тёть Люб.

Наручные часы мягко намекали поспешить в школу, так как за ожиданием и песнями я упустила течение времени. Но бежать под Тимберлейка и его «Rock your body» вышло очень даже весело, а на светофоре, в отсутствие других пешеходов, я даже осмелела достаточно, чтобы начать пританцовывать.

На первый урок я опоздала, и Мария Степановна решила начать проверку выученного стиха. Быстро отстрелявшись, я села и начала доставать учебник и нужные тетрадки.

— Ты отлично приняла удар. Надеюсь, до меня очередь не дойдёт, — похвалил меня Гордеев и тут же сам поник.

— Конечно, дойдёт, ты же на «Г». А ты что, не выучил? Выпускной класс, вообще-то, — возмутилась я и позволила себе взглянуть прямо на него.

— Не заходят мне стихи, особенно на украинском. И память плохая. Я пытался, честно, — начал он оправдываться, почесывая себя за правым ухом.

— Авєрін, очі на дошку, а підручник мені на стіл, будь ласка, — строго заявила учительница. — Взагалі, всі підручники мені на стіл, негайно. Ви що, вирішили, що я вас читати вчу в останньому випускному класі?!

— Ну вот... — вздохнул Кирилл и взялся за свой и заодно и мой учебник. — Я отнесу, не волнуйся.

Ко мне пришла идея: вырвав листочек из тетрадки, я быстро начала записывать стих по памяти и подговорила впереди сидящего Чумакова потерпеть, когда зацепила шпаргалку за его воротник, за что пообещала ему тоже подсказывать.

Когда Гордеев вернулся, я объяснила ему свой план. Он сказал, что подумает, но пока отвечали другие, список приближался к его фамилии. Он всё заучивал стих с листика, безмолвно повторяя, но лицо выдавало напряжение. После ответа Демченко Кирилл не выдержал и прошептал:

— Я не смогу так, она ж заметит, что я читаю.

— А ты глаза иногда поднимай, а я подсказывать буду. Это лучше, чем неуд! Давай, не ерепенься, всё равно уже написала, хоть попробуй, — не давала я ему шанса на отступление.

Повезло, что Мария Степановна спросила вне очереди болтающую на уроке Яровань. Но время до звонка всё равно ещё оставалось.

— Вот, скоро твоя очередь. Давай, говорю, не то рассадят нас, оттого что не помогаю тебе, а я только у окна могу сидеть!

— Хорошо, хорошо. Наехала, как танк... — сдался парень громче обычного, чем сразу же привлёк внимание учительницы.

— Гордеев! У тебя явно есть что нам поведать! Давай громче! — недовольно повысила голос Мария Степановна. Она переходила на русский язык только тогда, когда начинала серьёзно сердиться. — Может, стих нам хочешь рассказать?!

— Хочу, Мария Степановна! — уверенно ответил Кирилл, будто рапортующий солдат. — Мне начинать?

— Начинай, коль так — негромко ответила опешившая учительница.

Первые строки он смог припомнить сам, что меня порадовало, ещё несколько отрывков я процитировала ему, часть он смог прочесть с листка.

— Учебник сдал?! — переспросила учительница, прервав моего нового соседа, и начала открывать подписанные фамилиями форзацы книжек на столе, заподозрив неладное. — А, сда-а-ал. И Савельевой здесь... Продолжай тогда.

Я заметила, как сильно покраснели уши Кирилла под растрёпанными чуть вьющимися светлыми волосами. Затем и щёки приобрели очень милый розоватый оттенок. Под конец он начал больше запинаться, оттого что часть слов была спрятана под воротником Паши, но всё же закончил стих.

— Ничего себе, Гордеев! Второй стих за всё время с пятого класса! Видать не зря рассадку сменили! Так, хто наступний? Жуков, починай. Як не вивчив?! Та ви знущаєтеся з мене?!

Кирилл шумно выдохнул и буквально завалился всем весом на стул.

— Спасибо, — прошептал он, и я услышала его, несмотря на то что классрук уже разошлась в своём недовольстве на весь класс.

— Не за что, будешь должен, — я позволила себе искренне улыбнуться, довольная собой и своим хорошим влиянием на соседа. Он в ответ также искренне заулыбался и издал странный звук, похожий на хрюк поросёнка и тут же закрыл рукой рот.

— Ты сейчас хрюкнул? — не поняла я осознанно это было или случайно.

— Да, прости, — теперь он уже беззвучно смеялся с себя, заражая и меня весельем. — Оно само так вечно выходит, когда чувствую облегчение.

Прозвенел звонок, но мы двое будто и не заметили этого, продолжая посмеиваться.

— Не страшно. Я на днях так пела в ванной, что сначала мама пыталась меня заткнуть, а потом папа попросил пожалеть соседей, ато подумают, что мы поросёнка режем.

Я уже не могла удержаться от смеха, хоть и чувствовала, что щёки тоже заливает моим нелюбимым буряковым румянцем.

— Так мы с тобой Ниф-Ниф и Наф-Наф, — довольно дополнил Кирилл, и мы снова покатились со смеху неясно с чего.

Возле нас моментально оказалась Сашка, спросив, чего ржём, и, спустя секунду, ещё и Бондарь.

— Чё у вас тут происходит? Обкурились, что ли? — поинтересовался Костя, уже и сам еле сдерживая улыбку.

— Я Нуф-Нуф, — еле выдавила я, и снова зашлась в приступе хохота.

— Уи, уи, — с визгом Кирилл в чувствах схватился за моё плечо и от смеха согнулся в мою сторону, чуть не упав головой мне на колени. У нас почти синхронно потекли слёзы от смеха.

— Кажется, эти двое нашли друг друга, — посмеиваясь, заявила Сашка и перевела всё своё внимание на Бондаря. — Твой дружбан нарик, признавайся?

— Я ваще не в курсах чё их так развезло. Может, со стиха перенервничал.

Костя взял за плечи своего друга, поднял его смеющегося со стула и со всей силы подул ему в лицо.

Я, всё ещё не совладав с предыдущим приступом смеха, легко оттолкнула Костю со словами:

— Не сдувай наш соломенный домик! — смеясь, я взъерошила отросшие в беспорядке светлые волосы соседа по парте. Мы снова согнулись пополам, аж попискивая от смеха, на этот раз я неосознанно схватилась за предплечье парня, чтобы не упасть.

— Дурдом какой-то, — уже менее довольно заявил Костя.

— Да ладно тебе, не ревнуй, — хлопнула его по плечу Сашка. — Я её сейчас заберу, ато ещё уссытся.

Подруга с силой потащила меня к выходу из класса, допытываясь, что нас так развеселило. Я сдерживалась до самого туалета, ведь вполне серьёзно ощутила опасность её шуточного пророчества. Только там рассказала с чего началось веселье.

— А вам немного надо для истерики, — всё ещё не понимая корня диалога, заявила девушка. — Но это было как нельзя кстати. Я перебросилась парой слов с Бондарем, а он даже спросил «как моя голова после вчерашнего», прикинь? — на последних словах она и вовсе просияла.

— Волнуется, это хорошо, — спокойно произнесла я, поняв, что теперь может быть немного неловко возвращаться к соседу.

— По-моему, всё идёт неплохо! Не знаю, что ты там с ним делаешь, но продолжай. Хоть поросёнком, хоть змеёй, но главное, чтоб нам было что обсудить. Надо сдружиться с ними до Нового Года.

— Откуда сроки, господин директор? — сыронизировала я, чувствуя, что у неё уже реально далекоидущие планы.

— У нас же дед умер, помнишь? Маме взбрело, что Новый год мы будем встречать у бабушки в деревне, чтоб ей не так грустно было.

— И? — всё ещё не понимала я.

— Я не хочу в деревню! Разве что ты бросишь своих и поедешь с нами... — она на секунду застыла, глядя прямо в стену, но лицо преобразилось и загорелось чем-то сумасбродным. — Если мы начнём с ними встречаться, сможем уговорить родаков, что будем Новый год друг у друга...

— Ты и так можешь встречать с нами, если хочешь остаться в городе. Или я могу спросить своих и, уверена, меня отпустят с вами в деревню.

— Та дослушай ты! — девушка взволнованно дёрнула меня за руку. — Мы нашим так и скажем, а сами сможем встретить его в центре с мальчишками! Проверять-то нас не станут, мои так точно.

— Ну, допустим, а после полуночи куда пойдём? По улицам на холоде слоняться в Новый год, когда у всех тёплые дома и накрытые столы, — я не воодушевилась её идеей.

— Я слышала, что у Гордеева родителей никогда дома не бывает. Степашка возмущалась Неваляшке, что на него даже пожаловаться некому.

Степашкой у нас многие называли классную Марию Степановну, а Неваляшкой была полненькая Людмила Сергеевна, учитель Истории и классрук параллельного класса.