Братья

Совет затягивался. Советники что-то докладывали, Вирес давно уже не слушал что, солнце за высокими окнами клонилось к закату, повелитель большей частью молчал. Наверняка, тоже слушал вполуха, потому что вдруг неожиданно спросил: «Где твой ученик?»

«В городе, мой повелитель».

«Не слишком ли он долго в своем городе?»

«Эррэминуэль стабилен, я все время чувствую его, если будет происходить что-то серьезное, я вмешаюсь».

«Мне отпустить тебя?»

«Нет, мой повелитель. В этом нет необходимости».

И Деммид вновь вернулся к докладу, а Вирес — к своей работе. К тому, чтобы стоять за креслом повелителя и изображать статую.

***

Ложь и притворство, вот она, настоящая Кассия, и это Идэлан усвоил уже давно. Они называют виссавийцев жестокими и холодными, не понимая, что жестокость это в них самих. Убивают, унижают так же легко, как и дышат... только ему ли их судить?

В его покоях было тихо и спокойно. И ничего лишнего. Ни этих любимых кассийцами гобеленов по стенам, ни картин, ни изощренной лепнины, лишь выложенные панелями стены, узкое ложе в середине спальни и то, что Идэлан любил больше всего, окно во всю стену. За которым царила, текла морозной свежестью столь непривычная для Виссавии зима. Пожалуй, только для этого холода, для ощущения тающего снега на пальцах, стоило быть в Кассии.

А еще тут радовала быстро осыпающим золотом осень, пробуждалась от спячки, будоражила душу весна... и не было таких интенсивных, острых ароматов, которыми баловала Виссавия. Не было удушающего вечного лета, цветения, пестрых красок, ночной красоты, когда горела, переливалась на лепестках роса.

Но душа просилась туда, домой... только...

Идэлан не мог спать ночами. Ворочался на жестком ложе, не находя покоя. Вставал, долго всматривался в магический сад за окном, и вновь ложился, пытаясь уснуть. Ночи пугали все больше, вечера становились почти невыносимыми, мучая ожиданием бессонницы. Ночью шептала на ухо совесть, грызла и без того кровоточащую душу, а рассвет приходил как избавление.

Идэлан не понимал, почему до сих пор живет, но жил. Как и сам не знал. Двигался, выполнял приказы, подготавливал договоры, участвовал в долгих переговорах. Погружался с головой в работу, чтобы забыться... не думать. Не вспоминать.

Или же приходил к Аланне, к которой привязывался все больше...

Но чувствовал, что привязывался зря: девушка охотно разговаривала, временами они вместе обедали, выходили на прогулку, но той близости, что должна быть между женой и мужем, меж ними не было никогда... и вряд ли будет. Да и в последнее время она стала какой-то иной: скрытной, отчужденной.

Ту пропасть, увы, было не перепрыгнуть: у Аланны не было желания, а у Идэлана — сил.

Сегодня вечер был на удивление тихим и спокойным. И на душе царил мир, ведь этой ночью спать придется вряд ли. Падал за окном снег, мягко светили по углам светильники, разгоняя полумрак, тихо потрескивал огонь за ажурной решеткой камина. И мысли крутились возле других покоев. Другого вечера и странного разговора.

***

Вчера Аланна ждала его на балконе и вглядывалась в раскинувшийся где-то внизу город. Снег тогда как раз перестал падать, а внизу, в парке, поблескивали, купали свет в замерзших лужах, фонари. Двигались по далеким улицам редкие кареты, спал под снегом парк, да и весь замок погрузился в мягкую сонливость.

Скорее почувствовав, чем увидев, что она не одна, Аланна спросила, не обернувшись:

— Я тебя не разбудила? — тихо так спросила, будто, извиняясь, с легкой виной в голосе.

— Я не очень-то много и сплю, Аланна, — успокоил ее Идэлан. — Нет, ты меня не разбудила

Зачем позвала? Ведь до сих пор звала так редко. До сих пор Идэлан приходил к ней сам. Ждал в ее покоях, пока она оденется, рассматривал стоявшие на полках книги. Она много читала и книги хранили тепло ее рук..., а в комнате витал едва ощутимый аромат ее духов... розы. Она пахла распустившейся на рассвете, чуть согретой солнечными лучами розой. И этот же запах тревожил и сейчас, сплетаясь с морозной свежестью. Добавляя летнюю нотку в зимнюю ночь.

— Один мой... друг, — начала она едва слышно, — просит о встрече.

— Со мной? Мне казалось, что в Кассии меня не очень-то хорошо знают... если только...

— Да, — оборвала она, и ее тонкие пальцы в перчатках впились в перила балкона. — Ты правильно догадался.

А лучше бы не догадывался. Значит, все же еще видятся, значит, Эдлай его так и не поймал. И Идэлан уже не знал, радоваться ему или печалиться.

— И о чем же нам говорить? Все и так понятно...

— Я не знаю, — Аланна резко развернулась и заглянула ему в глаза. Слегка сумасшедший взгляд. Отчаянный. Но вновь полный жизни..., а ведь еще совсем недавно... было не так. Значит, этот кассиец на самом деле вернулся в ее жизнь и, возможно, Идэлану придется вмешаться. — Я тебя когда-то ненавидела, даже презирала. Но ты так много для меня сделал, и теперь...

— Только не говори, что меня любишь, — сам того не желая усмехнулся Идэлан. — Ты обо мне ничего не знаешь.

— Люблю... — потупилась она. И уже тише добавила: — Как друга.

— Для мужчины это приговор, моя дорогая, — только и боли в груди нет. Лишь грусть... он не надеялся на ее любовь, он и сам не любил, так что теперь за разница-то?

Легкий ветерок погладил его плащ, швырнув на темно-синюю ткань снежную пыль. И ночь ожила шорохом ветвей и перезвоном сосулек. Аланна молчала, опустив голову, золотистые волосы ее выбились из-под капюшона и в свете фонаря светились ореолом. И выглядела она такой потерянной, несчастной, что Идэлану даже стало ее жаль. Вздохнув, он притянул ее к себе и тихо обрадовался, что она не сопротивлялась. Ни его объятиям, ни его молчанию.

— Почему? — тихо спросила она, обнимая его в ответ за пояс. Бедная, доверчивая девочка. — Я могу спросить почему?

— Почему что? — не понял Идэлан.

— Почему ты его убил?

Идэлан вздрогнул, но объятий не разжал. Она всегда знала, что он убийца, но никогда раньше даже не пыталась об этом поговорить. А сейчас... ну пусть будет сейчас.

— Зачем тебе мои оправдания, Аланна? — спокойно ответил он, любуясь на заснеженный парк, на одеяло темных туч, среди которых пробивалось местами темно-серое небо. — Убийца остается убийцей, таковы законы и моей, и твоей страны. И оправданий ему нет и быть не может.

— Не знаю... — прошептала Аланна, прижимаясь к нему еще сильнее. — Мне... мне так легко было тебя ненавидеть, когда я услышала, что ты убил..., но так сложно поверить теперь... я запуталась. Ты не похож на того, кто убивает вот так, без причины.

Идэлан вздохнул, мягко оттолкнул ее, заглянул в глаза, погладив по щеке:

— А причина что-то меняет? Если я пойду и убью твоего любимого, у меня тоже будет причина, не так ли? И ты все равно меня простишь? Попробуешь понять?

Аланна прикусила губу и отвернулась.

— Ты жесток.

— Жизнь хрупка, — ответил Идэлан. — Убить человека — одно мгновение, вырастить — нужны годы. Потому везде убийство наказуемо. У вас несколько легче... иногда, в очень крайних случаях вы оправдываете убийцу. Вы казните людей, на виду у толпы, вы допускаете дуэли и оправдываете месть..., но даже ваши лояльные законы не в силах оправдать меня. Это не было дуэлью, Аланна. Это не было местью. Это не было и казнью — это было случайностью, глупостью и подлостью, назови как хочешь.

— Расскажи.

— Зачем?

— Может... — Аланна вновь посмотрела ему в глаза. — Может, тогда я смогу тебя оправдать?

Какая же она временами надоедливая! Идэлан подошел к перилам, посмотрел на погруженный во тьму парк и сказал то, что уже давно хотел сказать:

— Оправдание это последнее, в чем я нуждаюсь.

— Я нуждаюсь! — вскричала Аланна. — Я хочу знать, почему! Почему не могу тебя ненавидеть! Я имею право знать! Ты мой жених!

— Которого ты не хочешь! — отрезал Идэлан.

— И что? Если я женщина, значит, должна любить только как жена? Мать? Или сестра? Да, как сестра...

Раны... как же болят застарелые раны, а она зачем-то их расцарапывает, не дает забыть. И так же охота выговориться, выдавить из себя гной тайной боли...

— Сестра... — прохрипел Идэлан. — У меня была сестра-близнец.

— Была?

— Нам было четырнадцать. Я помню, что тогда было солнечное утро. Помню, как ласково целовало море песок за окном, как золотил волны солнечный свет. Помню, как пытался разбудить сестренку, а она почему-то не вставала. Помню, как начало до меня постепенно доходить... что она никогда не встанет. Помню и тихий шепот целителей, что это вампир...

— Вампир? В стране целителей? — удивилась Аланна.

— Необычный вампир. Обычные пьют кровь, этот питался нашей силой... магический упырь, который отделался всего лишь изгнанием!

А ведь даже не больно рассказывать. Почти. Только перед глазами плывет и в ногах слабеет. Но... не больно.

— Его не казнили? Но ты сами сказал, что казнь...

Как объяснить то, что и сам до конца не понимаешь?

— В нашей стране не казнят, это правда..., но в нашей стране и не убивают. Я не смог простить Алкадию смерти моей сестры и его изгнание казалось мне столь мелкой карой... Ты ведь слышала об Акиме?.

— Да. Маг, убивший Шерена.

— Алкадий был его сводным братом, — усмехнулся Идэлан. — Может, потому вождь его и пощадил... как никак, а Аким — герой, гордость клана. Человек, которому Виссавия так многим обязана... А потом я узнал, что Алкадий находится в одном из поместий Кассии. Я был так молод и глуп, я не подумал... я уничтожил поместье, со всеми, кто там был, а когда... когда очнулся... было поздно... Там не было Алкадия... я мало того, что убил, я убил зря, ради Виссавии! Насмешка богов... я убил человека, которого любил больше жизни!

— Идэлан... — прошептала она, и виссавиец вздрогнул, когда Аланна вновь обняла его за пояс, прижалась к его спине, прошептала жарко:

— Глупый Идэлан...

И боль, столько лет хранимая в глубине сердца, вдруг на миг отпустила. Он виноват. Богиня, он виноват, как никто более в этом мире! Но... в этот миг он был почти счастлив... Всего на долгий, растянутый в ночи миг... пока он слушал, как она плачет, прижавшись к его спине...