Братья

Второй ученик появился недавно и как-то незаметно. В первый раз Лиин догадался о его существовании в снежный холодный день, когда тот — худой и высокий, ростом уже с Алкадия — вместе с учителем вошел на крыльцо. Но в сам дом его не пустили. Алкадий сказал пару слов, и мальчишка поклонился, вскоре исчез за калиткой, бросив на учителя странный тоскующий взгляд. Как щенок, которого в непогоду выпроводили ночевать на улицу.

Лиин его не жалел: от некоторых вещей следует держаться подальше. От лозы Шерена — уж точно. Подавая учителю полотенце после купания, он каждый раз вздрагивал и опасался смотреть на спину Алкадия, туда, где возле позвоночника то и дело пробегала упругая волна. Лоза жила. Дышала. И требовала новых жертв.

Однако в остальном Алкадий был образцовым учителем — заботливым и терпеливым, таким, какого у Лиина никогда не было. Других высших магов, арханов, забирали под заботливое крылышко старших; для Лиина и магическая школа была верхом мечтаний. И если бы не заступничество Армана, не нанятые на пару часов учителя — быть ему в лучшем случае жрецом, мало разбирающимся в магии.

Куда уж мечтать о собственном учителе! О таком, который долго и упорно объяснял, как работать с силой, следил за каждым вздохом, взглядом, движением и, стоило только задуматься, требовал поправить концентрацию.

Алкадий был таким учителем. Его внимание Лиин чувствовал постоянно. Даже когда тот уходил из дома — ученик получал новые задания, никогда не оставался без дела и ощущал внутри легкое беспокойство... заботу. О нем заботились. Возвращаясь, Алкадий терпеливо поправлял сделанное, мягко указывал на ошибки и никогда, боги, никогда даже не думал наказать.

Впрочем, не за что было наказывать. Лиин хотел учиться, любил учиться и был послушным. Ему приходилось оставаться с Алкадием — так почему бы не провести это время с пользой? И чем больше он научится, тем более будет подходить своему архану, когда тот вернется... ведь архан — маг из магов, высший, Лиин знал точно. Изредка чувствовал всплески его силы и долго потом отходил, давя в себе желание броситься туда, помочь, сказать, что помнит...

Не велено. Велено ждать.

Лиин уже четырнадцать лет ждал. Ночью ворочался в кровати, вспоминая тот единственный раз, когда видел своего архана: полный понимания и любви взгляд, ласковые пальцы, стирающие слезы, теплый спокойный голос... Они оба были детьми, но даже тогда...

Он вздохнул. Скоро лоза потребует жертвы — и Алкадий выйдет на охоту. Он... или, увы, его новый ученик. Хвала богам, что хоть Лиина учитель охотиться не заставлял: будто чувствовал ту грань, за которую ученик никогда не зайдет. Если зайдет — как потом сможет смотреть в глаза собственному архану?

В тот день деревья украсились в белые шали, а город ожил солнечным блеском. Алкадий вернулся рано, в плохом настроении, и сразу приказал собираться, отговорившись тихим:

— Хочу кое-что проверить.

Лиин почувствовал недоброе, но возражать не стал. Вышел за учителем на улицу, прищурился от яркого света — и так и не смог вытравить из себя дурного предчувствия.

Шли они недолго, всего лишь до таверны на соседней улице. Это хорошо... значит, не на охоту. Так близко от дома Алкадий бы не стал. Да и кормить лозу в столь шумном месте — тоже.

Изнутри пахнуло теплом и свежей выпечкой, скрипнули под ногами половицы, и на миг, пока глаза привыкали к полумраку, Лиин ослеп.

Алкадий почти ласково улыбнулся хлопотавшей у стола молодой служанке — и на сердце слегка полегчало. Значит, дома ночевать не будет, но и охота откладывается: в служанке не было ни капли магии. Девушка зарделась, низко поклонилась и что-то там пролепетала непонятное... наверное, «добро пожаловать» — и вспыхнула еще ярче, когда Алкадий что-то прошептал ей на ухо. И сразу стало понятно, что возвращаться придется одному... может, оно и к лучшему. После таких ночей учитель бывал умиротворенным. И лоза на его спине проявлялась не так явственно.

Но о Лиине учитель не забыл. Погладил рыжеволосую красавицу по щеке и взглядом показал на лестницу. Скрипучую и ветхую. И внутри комком собрался страх: куда и зачем они идут?

Наверху оказался узкий, слабо освещенный коридор с одинаковыми прямоугольниками дверей. Танцевали в воздухе пылинки, пронизывали все вокруг едва пробивавшиеся сквозь грязное оконце лучи, пахло пылью так, что в носу засвербело. За первой из дверей кто-то храпел, за второй — излишне сладостно стонал, за третьей...

Алкадий нетерпеливо толкнул ветхую створку — и Лиину стало вдруг жутко: изнутри пахнуло чужой болью и отчаянием. Там, в маленькой комнатушке с крошечным оконцем, узкой кроватью и ветхим сундуком у стены, прямо на полу свернулся клубочком тот самый мальчишка, что тогда следовал за Алкадием до дома. Он был бледен до серости, то и дело облизывал спекшиеся губы и что-то шептал, прижимая к животу худые ладони. Под ним росла густая бордовая лужа.

Лиин ахнул, отделил себя от чужой боли и бросился было помогать, но холодный голос Алкадия удержал на месте:

— Я сам. Ты — не вмешивайся. Только смотри.

Лиин застыл, похолодев. Алкадий не знал, что в нем есть дар целителя. Не знал же? А Лиин чуть было себя не выдал.

Не носителю лозы учить целителя.

Алкадий уже успел скинуть плащ и сесть на кровати. Показав Лиину место у окна, он тихо позвал:

— Кон!

Мальчишка на полу вздрогнул. Повернул голову, посмотрел с удивлением, будто только сейчас увидел — и тупая боль в его взгляде быстро начала перерастать в страх. Жуткий страх, волна которого захлестнула с головой и даже через поставленные щиты достала душу удушливым отчаянием. Боги... наверное, Лиин никогда так не боялся, как теперь боялся этот Кон. Страх сильнее такой боли... Лиин даже не знал, что так бывает.

— Учитель, — прошептал Кон.

Будто забыв о ране, встал на четвереньки, потом на колени, склонил перед Алкадием голову, прижимая к животу руку. И между пальцев его все так же сочилась темная жидкость...

Мерзко. Боги, как же это все мерзко! Но помогать нельзя. Держит, не отпускает воля учителя — не давит, но напоминает легким беспокойством. Попробуй же ослушайся... и Кону не поможешь, и сам подставишься. Архан приказал слушаться Армана. Арман отправил Лиина к Зиру. Зир посмотрел холодно и усмехнулся: «Если выдашь себя, будет плохо не только тебе. Уж поверь. Лучше тогда повесься сразу. Сам». И Лиин ему поверил. Такому попробуй не поверь...

— Ты все сделал, как я приказал, Кон? — почти мягко спросил учитель.

Но его тон Кона не обманул: тот затрясся, будто напуганный котенок, — и боль окончательно исчезла из его глаз, сменившись ужасом ожидания.

— Да, мой учитель, — прохрипел он, выдавливая каждое слово будто через силу.

— Подойди.

Лиин сжал кулаки до боли, чтобы не застонать вместе с Коном. Боги видят, как тяжело дались ему те проклятые несколько шагов. Но подчинился — безмолвно опустился перед Алкадием на колени, вновь склонил голову. А учитель медленно снял с ладони мягкую перчатку, взял Кона за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза:

— Я недоволен тобой. — Кон побледнел еще сильнее, на лбу выступила испарина, глаза затуманились смесью боли и ужаса. — Ты был неосторожен и позволил себя ранить.

— Маг... — он замолк, будто задумался, и добавил: — он сильный.

— Я знаю, что сильный и опасный. Именно потому я дал тебе амулет. — Рука Алкадия скользнула в ворот рубахи Кона, прошлась по шее... и замерла, ничего не найдя.

— Где амулет, идиот?

— Прости, — облизав губы, пролепетал Кон. — Ремешок оказался слабым...

Алкадий улыбнулся. Запахло вдруг силой — ощутимо, безжалостно. Кон выгнулся, уставился в потолок, раскрыл рот в беззвучном крике. Уродливая, полная боли статуя, лишенная жизни. Даже рану зажимать забыл, схватившись за голову, будто хотел что-то из нее выдавить, вырвать вместе с волосами... А Лиин чуть ли не осел на подоконник, задыхаясь от слабости. Боги! Он же целитель, целитель. Он не мог смотреть на чужую боль и быть не в силах... помочь. Он уже почти рванул к Кону, но учитель и на этот раз оказался быстрее:

— Не смей! — Тихий приказ огрел плетью, поставил на колени, натянул на шее удавку беспомощности. — Не смей ослушаться!

Голос тихий и спокойный, такой близкий, будто шептали на ухо. Боль разрасталась в груди горячей волной... и Лиин вдруг почувствовал, что ненавидит. Впервые в жизни — жарко и от души. И жаждал, боги, как же жаждал уничтожить этого урода.

Сила внутри росла, выжигала огнем, подобно змее сжималась в пружину и уже почти выплеснулась наружу, когда Алкадий вдруг с издевкой произнес:

— И что же это ты собрался делать, мой ученик?

От иронии в холодном голосе стало больно и стыдно. Алкадий все видел. Все понимал. А Лиин чуть было себя не выдал... Спокойствие заглушило волну. Лиин вздохнул глубже и поклонился учителю:

— Ничего, мой учитель.

Алкадий усмехнулся, кивнул и тяжело поднялся, натягивая перчатки. Лиину частенько казалось, что учитель постоянно мерз. Садился поближе к огню, требовал, чтобы комнаты были всегда хорошо натоплены, носил теплую одежду даже тогда, когда Лиин обходился нижней, без рукавов, туникой, и всегда ходил в теплых перчатках. Вот и теперь зябко пожал плечами, двинул рукой — и Кон упал на пол, задыхаясь от облегчения.

— Наказание было мягким, — сказал Алкадий, неизвестно кому — Лиину или Кону. — Тебе повезло: сегодня ты мне нужен в добром рассудке. Помоги ему, Лиин. Я хочу видеть, как ты умеешь исцелять.

Не спросил — умеет ли, хотя Лиин ни разу не выдал себя ни словом, ни жестом. Не предложил научить — приказал исцелить. Лиин лишь сжал в раздражении губы и опустился перед Коном на корточки.

Лучше раскрыться, рискнуть, чем оставить кого-то без помощи.

Кон дрожал — непонятно, от страха ли, от облегчения, что боль уже не так жжет, — но не осмеливался ни зажать ладонью все еще кровоточащую рану, ни свернуться клубочком, как прежде. Даже дышать до конца не осмеливался: лишь хватал судорожно и коротко ртом воздух и не сводил с Алкадия пораженного взгляда.

Лиин его понимал: маги умели причинять боль, умели водить по грани, не давая забыться и заставляя прочувствовать все до конца. В школе ходили слухи о магах-дознавателях, об уроках, куда допускали редко кого, о сдавленных криках из-за дверей — и о гарантированной должности после такого обучения. Только выдерживали эти уроки далеко не все, и мало кто из лучших, высших, до такого опускался...

Лиина из-за необычайно сильного дара и невозможности стать высшим тоже пытались сделать дознавателем. Арман не позволил. И теперь Лиин благодарил судьбу за такого друга и благотворителя.

Проглотив просившийся к горлу комок, он уверенно перевернул Кона, положил ладонь на рану и нажал, прошептав:

— Прости. — И выпустил целительную силу.

Кон закричал, хотел выгнуться, но не смог: вмешался, удержал своей волей так и не обернувшийся на учеников Алкадий. А Лиин закрыл глаза и лил, лил свою силу, соединял себя с Коном... Как же хорошо, что мальчишка уже несколько дней рыскал по городу, почти не ел, не пил — и кишечник совсем пустой...

Неприятный этот Кон. Глуповатый, но дар есть... обвивается синим дымом вокруг пальцев, ласкает кожу, помогает... Кон такой же, как и Лиин. Рожанин и маг. Отверженный.

Муторно... Сила непривычно бежит по чужим венам, растекается в чужом теле, заживляет, успокаивает. Заставляет чужую кровь принять ненужное, усиливает репарацию, заращивает раны в кишечнике. Течет по спине холодный пот, собственное тело становится чужим, далеким, тянутся вверх ладони, изгоняя из раны ненужную жидкость... убивая заразу. Рвется дыхание, догоняет чужая боль — и Лиин судорожно тянет воздух сквозь зубы, стискивая пальцы...

Все. Наверное, все. Даже через грубую ткань туники чувствует он, что рана заросла розоватой кожицей, оставив лишь чуть заметный шрам. Даже не открывая глаз, знает: Кон заснул.

— Вот жеж дурак, отдал ему слишком много, — грубо сказал Алкадий — и в тот же миг твердая рука схватила Лиина за шиворот и заставила встать на ноги...

Он не помнил, как его дотащили до кровати, бросили на набитый сеном матрас. Провалился в тяжелый сон, услышав где-то на краю сознания тихий смех:

— Даже не думал, что ты так талантлив, мальчишка. Но учить тебя еще и учить!

Сквозь сон он слышал обрывки тихого разговора.

«Мне нужна жертва».

«Ты не понял — на этот раз ошибки не прощу. Либо ты приведешь жертву, либо ляжешь под лозу за нее. Я больше не могу ждать и не буду».

«Думаю, мы найдем кого-то особенного... не дрожи! С моей помощью ты справишься. Только будь на этот раз послушным».

«Да, учитель».

И Лиин провалился в пелену кошмара. Снег... опять снег. И летевшее вслед материнское проклятие... И вновь духота комнаты, потолок в трещинах, прятавшийся в полумраке рыжеватый вечерний свет...

— Ты кричал во сне, — сказал поутру Алкадий. — Не скажешь, что тебе снилось?

— А могу ли я... не говорить?

— Можешь, — ответил учитель и кинул Лиину плащ. — Вставай и возвращайся домой. Я приду к рассвету.

Значит, не гонит. И неизвестно, что еще сильнее — облегчение или сожаление.