Братья

Теснота и уединенность домашней молебной. Душный запах курений, тихое потрескивание свеч на алтаре, стелющийся по полу туман магии. Фиолетовый... родной, поддерживающий. И полная сосредоточенность, когда мир вокруг исчезал, становился далеким и неважным, а Идэлан, казалось, погружался в густую, холодную воду. Перебирал мысленно уходящие слова, как четки, пытался сложить их в мысли, но в голове было пусто. Все, что он собирался сказать по пути в молебную, теперь становилось ненужным. Глупым. И внутри оставался лишь незаслуженный, но благословенный. Покой.

В последнее время Идэлан молился часто. Простаивал на коленях перед алтарями богини, вслушивался в себя и не находил ответа. Виссавия молчала. Лишь посылала видения и сны, от которых душа потом кровоточила и истекала болью сожаления.

***

Все тот же снежный вечер, много лет назад, когда Идэлан в первый раз увидел трехлетнего наследника. И захлебнулся от восторга: дитя было прекрасно. Огромный дар в темных глазах, чистота, понимание, которым не было равных, улыбка заставляющая душу петь... совершенство, любимый сын благословенной богини.

***

От этих видений не было покоя ни днем, ни ночью. Идэлан не мог работать, не хотел есть, и все чаще к нему заглядывали, будто случайно, целители душ.

Он не хотел помощи. Он заслужил не только это, гораздо большее. Он был виноват. И ничто, никогда не могло искупить этой вины.

— Почему не даешь умереть? — раз за разом спрашивал он богиню. — Почему не даешь рассказать вождю... чтобы он меня убил...

Или изгнал. Но чтобы наконец заплатить. Хотя бы частично. А не молчать, не тонуть в собственной вине. Не задыхаться от осознания, что натворил.

Четырнадцать лет. Боги, это продолжается четырнадцать лет!

— Ты так ничего и не понял, — Идэлан вздрогнул и вдруг забыл дышать: только бы не спугнуть этот проникающий в душу, едва слышный голос, услышать, наконец-то, ответ. — Если так хочешь заплатить, то успокойся, скоро заплатишь, сполна.

— Как скажешь, моя богиня, — выдохнул Идэлан, впервые за много лет почувствовав облегчение.

***

Погода обещала пригожий денек. Пробивался сквозь занавеси желтоватый свет, танцевали между стеллажами с книгами пылинки, манили, так и звались в руки толстые томики.

Майк мог бы приказать принести любую из них в свой кабинет, но сегодня не хотелось. Сегодня хотелось вот так, как в детстве, побродить в лабиринте стеллажей, полюбоваться на ровные ряды шкафов, до самого потолка заставленных книгами, скользнуть кончиками пальцев по корешкам, предвкушая, мучаясь столь огромным выбором. Какой томик взять? Новый или совсем истрепанный чужим интересом, чужими пальцами, с оставленными заметками на полях. Какая уж разница, главное, найти нужную книгу, пролистать страницы, вдыхая неповторимый запах старой бумаги.

Написанные вручную. Временами защищенные магией. На старинных, уже забытых языках. Или же совсем новую, с еще, казалось, не засохшими чернилами.

История давно ушедших людей, облаченная в вязь тщательно подобранных слов, их воспоминания, собранные знания, все, что частенько было интереснее мира за стенами библиотеки. И, тем более, интереснее людей.

Только странно, что дозорные так долго не зовут и не ищут.

— Вот уж не думал, что найду тебя здесь...

Томик выпал из ставших непослушными пальцев, и, уже почти не понимая, что делает, Майк задохнулся от чужой силы, встал на колени, сложил на груди руки и опустил голову, истекая страхом на начищенный паркет библиотеки. И сразу же солнечный день поблек, показалось, что стеллажи укутали едва уловимые глазу сумерки, а все вокруг замерло в преддверии следующих слов телохранителя.

У Алдекадма, несомненно, был повод быть недовольным, но и Майк не собирался ни о чем жалеть. Он служит Арману. И не намерен его предавать.

— Поговорим, дознаватель, — тихо сказал Алдекадм. — Поговорим о том отчете, что ты недавно принес. О происхождении Рэми, о котором ты, как бы, ничего не знал. Ты осмелился соврать? Забавный малыш.

Как много яда в этих словах. И скрытой угрозы. Но Майк лишь сжал ладонь в кулак, подбирая слова, и тихо, с почтением сказал:

— Вы же понимаете, не мне идти против целителя судеб.

Дышать вдруг стало легче: телохранитель явно притушил свою силу. Значит, не так уж и гневался. И смутная надежда на прощение все же оставалась.

— Встань, — приказал Алдекадм, и Майк повиновался, только взгляда поднять так и не осмелился. А телохранитель изволил нагнуться, поднял уроненный томик, бросил короткий взгляд на обложку и тихо сказал:

— Так ты обходишься с бесценными книгами?

— Простите, мой архан.

— Думаешь, я поверю в твое «простите»? — почти мягко ответил Алдекадм, вернув книгу на полку. — Как и в твой страх перед Аши? Ты ведь не полагаешь, что настолько я глуп, правда?

И в тот же миг что-то ударило в грудь, отбросило к окну, и Майк на миг зажмурился, ожидая тонкого звона стекла и боли. Боли не было. Было все же ошеломительное ощущение полета, внезапный холод и стремительный поток чужой силы. И открыв глаза, Майк понял, что летит спиной вперед высоко над городом, и телохранитель движется с ним вровень, смотрит насмешливо, завораживает полыхающим в зрачках огнем магии.

Высоко. Голова кружится. А город внизу раскидывается лабиринтами, скрывается за сетью деревьев, блестит покрытыми инеем крышами. Такой маленький отсюда... Суетливые точки людей, крик пролетевшей рядом птицы и осознание собственной беспомощности... ведь стоит телохранителю только остановить поток силы...

— Будешь врать, уроню. Нечаянно, — усмехнулся Алдекадм.

— Мой архан...

— Называй меня на «ты» и Кадмом, так интереснее. А чтобы больше не осмеливался врать, — телохранитель наклонил голову, и по губам его скользнула усмешка, — опусти, солнышко, щиты. Не то, чтобы мне это сильно мешало увидеть твои эмоции, но так ты станешь менее уверенным.

Еще менее?

— Арман не простит... — выдохнул Майк, хватаясь за последние остатки дерзости.

— Думаешь, мне нужно прощение Армана? — засмеялся телохранитель. — Да и кто ж узнает, а? По старинке свалим на Алкадия. Он и без того во многом виноват, чуть больше, чуть меньше, уже не столь и важно, все равно сдохнет, уж я об этом позабочусь. Щиты! Или на самом деле уроню.

И Майк повиновался. Сдерживал слезы унижения, смотрел в глубокое, такое прекрасное небо, чувствовал спиной поток магического ветра, и без щитов стал вдруг так беззащитен, как никогда раньше...

— Ну теперь можем и поговорить, — усмехнулся Алде... Кадм, щелкнул пальцами, и вокруг вновь стало тепло. Обессиленный Майк упал в кресло, колени его укутал пушистый плед, а на столике рядом появилась чаша с зельем, от которого шел ароматный пар. Голова кружилась.

За окном во всю стену пылало солнце, стелился свет по мягкому ковру, путался в синих ворсинках, вычерчивал каждую складку на поднятом балдахине кровати, скользил по темному покрывалу и прятался в хрустальной глубине зеркала.

Никаких украшений. Ничего лишнего. Драпированные той же темно-синей тканью стены, почти сливающийся с ними шкаф и сундук возле стола. А я еще пара удобных кресел и небольшой столик с изрезанными резьбой ножками... за который и усадили насильно Майка. Вопрос только зачем?

— Пей! — приказал Кадм.

И дознаватель повиновался, хотя и с неохотой. Он не доверял телохранителю, знал, насколько тот бывал циничным, слышал о его злых выходках, и не верил. Ни в его слова, ни в его милость. Такие сейчас милостивы, а через мгновение...

Кадм играет в жизнь по своим правилам. И никто, кроме него, этих правил не знает.

— Чего ты от меня хочешь? — выдавил Майк, стараясь бояться как можно меньше.

Куда там! Телохранитель кому угодно мог внушить ужас и, по глазам видно: он об этом знает и ему это очень нравится.

Зелье было таким горьким и едким, что дыхание перехватило. Но, поймав на себе внимательный взгляд Кадма, Майк выпил все до капли. И сразу же синева спальни поплыла..., а страх спрятался в глубине души, уступив место...

— Чем ты меня напоил?

— Я же сказал, что хочу поговорить. На равных, дознаватель.

— Мы никогда не будем равны, ты это же знаешь...

— Рад, что ты это понимаешь, друг мой, — усмехнулся Кадм. — А на самом деле. Почему ты скрыл от меня происхождение Рэми... ты ведь знал. По глазам вижу, что знал. Когда догадался?

— Когда искал носителей лозы Шерена. Рэми рос в том самом поместье, где один из носителей убивал своих жертв.

— И ты решил, что это он... и все равно не выдал? — усмехнулся Кадм. — Какой добренький. А если бы это действительно был он?

— Это брат Армана, — выдохнул Майк, уставившись в стол между своими ладонями. — Телохранитель, пойми...

— Сколь похвальная верность. Даже сильнее, чем твоя слепая вера в справедливость и желание сделать этот мир чище. Впрочем, это мне даже на руку. Мы сыграем на этот раз вместе, и я не советую больше меня обманывать. Да и незачем, ведь я хочу помочь Рэми.

Майк хмыкнул и даже не испугался на этот раз своего неверия.

— После того, как чудом его не убил?

И понял вдруг, зачем телохранитель приказал выпить зелье: страх ушел, разговаривать стало легче... и дерзить — так же. Может, потом он пожалеет. Но не сейчас.

— Глупец ты, — усмехнулся телохранитель. Махнул рукой, и драпировка упала с одной из стен, а на стене...

Майк ошеломленно поднялся с кресла. Он знал легенду о двенадцати сыновьях Радона, но...

Ярко-синее, ждущее грозу, небо. Ниточки молний, тревога ожидания, и мгновение, растянувшееся в вечность. Взмах крыльев одного из братьев, искренняя улыбка — другого. Нечеловеческое тепло — в глазах третьего... Как же они прекрасны, совершенны, как никогда не станет совершенным ни один человек...

Майк подошел ближе, не в силах поверить. Художник создавший это...

— ...был слеп, — закончил за него телохранитель. — И разум его запутался в сети туманных видений, а его магия... создала реальные образы прошлого. Мы не показываем этой картины людям. И, думаю, ты сам понимаешь почему...

О да, Майк понимал. Он заражался их восторгом, их радостью жизни, он будто чувствовал вместе с ними безумие надвигающейся бури и шелест ветра в крыльях. Он сам почти парил... умирал от внезапной собственной никчемности и не понимал, как можно уничтожить столь совершенное создание Единого?

И стало вдруг стыдно... за то, что сам он — всего лишь человек. За то, что его предки...

Кадм что-то прошептал, и картина вновь скрылась за тканью, а Майк оказался в объятиях кресла.

— Вы не понимаете одного: насколько глубока на самом деле связь между сыновьями Радона. Меж теми, чьи души мы носим... Думаешь, нам было легко оттолкнуть Аши? Убивать его носителей? Впрочем, моя вторая душа никогда и не стремилась. И потому я лично не желал зла ни Аши, но его драгоценному Рэми. Потому-то по сути тебя сюда и позвал.

Он обошел столик, чуть оттолкнул его от кресла Майка и присел на краюшек, сложив на груди руки.

— Арман хочет отделить нас от всего, что происходит с его братом. Хочет дать ему свободу выбора. Наверное, это и правильно. И я сам бы это сделал еще раньше. Отошел бы в сторону и ждал, потому что никуда Рэми не денется, уж я-то знаю, если б не одно «но», не совсем даже связанное с Аши...

— Я слушаю, — прохрипел Майк.

— Наше невмешательство, увы, может привести к смерти Рэми и новому перерождению Аши. И не будем обманываться, его носителя вновь убьют, и я ничего не смогу сделать.

— Но я слышал...

— Что Аши пощадили? — усмехнулся Кадм, и Майку стало дурно. И от неожиданной искренности Кадма, и от беспощадности его слов. — Пощадили, увы, не его, Рэми. С Аши заключили временное перемирие, ничего больше.

— Арман так важен для повелителя? — удивился Майк. — Потому так заботятся о его брате?

Кадм некоторое время молчал, будто задумавшись. Потом усмехнулся, выпрямился и зашел за спинку кресла Майка. Будто не хотел, чтобы дознаватель его видел.

— Только повелитель знает, насколько важны для него Рэми и Арман. Но все же на его решение повлияло не только это... далеко не только это. Мы должны сохранить Рэми жизнь, любой ценой, если хотим мира в Кассии. И частично это зависит от тебя, Майк.

— Почему от меня? — выдохнул дознаватель.

Спросил это, а хотел спросить другое: откуда такая забота об обычном мальчишке-рожанине? Почему других носителей Аши убивали не раздумывая, а с появившимся неоткуда Рэми так церемонились? Только потому что он брат старшого дозора? Майк в это не верил.

— Потому что, как ни странно, ты мало знаешь, — сказал вдруг Кадм. — Нам нужен свежий взгляд верного человека, чтобы распутать весь этот проклятый клубок. Нам нужно знать, от кого так отчаянно прятался Рэми четырнадцать лет назад, а так же... что этот кто-то сделает теперь, когда вновь станет известно, что Рэми жив?

— Понимаю, — задумчиво ответил Майк. — Я тоже думал об этом. Еще осенью, когда увидел Рэми в первый раз.

— И что же ты надумал?

— Я не смог найти ничего... никогда не видел, чтобы информацию затирали так тщательно. В тайных архивах, в памяти свидетелей, везде. Даже я не смог до нее добраться...

Хотя не сильно и пытался. Не думал, что это понадобиться так быстро. А тогда и без того хлопот хватало.

— Для всего есть причина. — Майк вздрогнул, когда на его колени упал перстень. Ажур серебряного ободка, огонь знакомой магии в плоском удлиненном сапфире. Символ доверия. Слишком опасного доверия.

— С этим перстнем ты сможешь найти все. Войти в любые архивы, взломать любые ментальные блокады памяти, получить ответы на любые вопросы. И ты им воспользуешься. Каждой представившийся тебе возможностью, если хочешь, чтобы Рэми жил... если понимаешь, что вытворит Арман, если второй раз потеряет обожаемого младшего брата.

Майк очень даже понимал.

— Почему ты сам не расскажешь все, что знаешь? — тихо спросил он. — Почему не поговоришь с Арманом?

— Потому что это может как помочь, так и помешать. Потому что я догадываюсь, от кого прятался Рэми, но не хочу верить, что мои догадки верны.

— Почему?

— И на этот вопрос ты ответишь сам.