долгая дорога домой

Ночь опустилась на пепелище тяжело, как могильная плита. За окном полуразрушенного дома ветер стих, и наступила такая тишина, какой Алексей не слышал уже много лет - ни выстрелов, ни криков, ни даже собачьего лая. Только звёзды светили в прорехи крыши, холодные и равнодушные, как глаза давно умерших богов.

Алексей не спал. Он сидел на полу, прислонившись к бревенчатой стене, и сжимал в пальцах маленький восковой огарок. Свечку он нашёл в кармане тулупа - когда-то давно, ещё в начале войны, он сунул её туда и забыл. Теперь она пригодилась. Он чиркнул спичкой - последней, единственной, которую берег неизвестно для чего. Огонёк занялся робко, жёлто-оранжевый, живой. Свеча осветила его лицо - измождённое, обросшее щетиной, с глубокими тенями под глазами. Он выглядел на сорок, хотя ему не было и тридцати.

Пламя дрожало от его дыхания. Он поставил свечу на перевёрнутый ящик и долго смотрел на неё, наблюдая, как воск плавится и стекает вниз белыми прозрачными слезами. Каждая капля застывала, прежде чем упасть, и Алексей вдруг подумал: «Вот так и жизнь - течёт, застывает, и никто не заметит».

Он начал перебирать воспоминания. Медленно, как чётки - одно за другим. Не торопясь, не пропуская. Мысленно касался каждого, словно хотел навсегда отпечатать их в памяти, прежде чем память умрёт вместе с ним.

- Вы здесь? - спросил он шёпотом. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как из-под земли. - Вы все здесь?

Он поднял глаза и огляделся. В колеблющемся свете свечи тени на стенах двигались, оживали, принимали знакомые очертания. Ему показалось - или в самом деле? - что комната наполняется. Тихо, беззвучно, как приходят только память и сны.

Вот Егор. Сидит на подоконнике - там, где раньше было окно, - свесив ноги, и привычно складывает ладони для свиста. Его рыжие волосы светятся даже в полумраке, веснушки на лице такие яркие, будто их нарисовали углём. Он улыбается - своей вечной, чуть насмешливой, чуть печальной улыбкой.

Вот Фёдор. Стоит у стены, прислонившись плечом к бревну, скрестив руки на груди. Его длинные пальцы нервно постукивают по локтю - он всегда так делал, когда о чём-то напряжённо думал. Глаза - серые, острые - смотрят из-под прищуренных век насмешливо и грустно одновременно: «Ну, чего ты надумал, командир?»

А вот Григорий - огромный, чёрный, как ночь. Он сидит прямо на полу, поджав под себя ноги, и смотрит в одну точку. Его лицо - красивое, резкое, с волевым подбородком - сейчас кажется почти размягчённым, почти уязвимым. В его глазах больше нет злобы. Только тихая, усталая благодарность.

Рядом с ним - Дмитрий. Маленький, худой, почти незаметный. Он всегда умел становиться невидимым, когда не хотел, чтобы его замечали. Но сейчас он не прячется. Он сидит, обхватив колени, и улыбается - своей тихой, светлой улыбкой, которая появлялась только в самые счастливые минуты. Улыбка говорит: «Всё хорошо. Ты справился».

Владимир стоит чуть поодаль, у двери. Своей привычной позе - ноги на ширине плеч, руки в боки. Его круглое лицо с рыжеватой щетиной сосредоточено и серьёзно. Он смотрит на Алексея так, как смотрел когда-то на рассвете перед атакой: «Ну что, командир? Принимай решение».

И Борис. Борис ближе всех. Он сидит рядом с Алексеем, на расстоянии вытянутой руки. Его льняные волосы падают на лоб, глаза - васильковые, живые - смотрят ласково и чуть укоризненно. Он не говорит ни слова. Он просто здесь.

- Слушайте, - сказал Алексей, и голос его окреп. Он говорил не с пустотой - он говорил с ними, живыми в его памяти. - Я хочу рассказать вам, как всё было. С самого начала. Вы имеете право знать.

И он рассказывал.

О первых днях бегства, когда они шли ночами и прятались днём в оврагах. О том, как плакал Дмитрий, уткнувшись лицом в мох, и никто не мог его утешить. О том, как Владимир отдал свой тулуп, хотя сам мёрз так, что зубы выбивали дробь.

О ссорах - о той, первой, в бане у старухи Ульяны, когда Григорий спрятал нож и отказался отдавать. О том, как Борис встал и подошёл к нему - худой, бледный, с кашлем - и просто сказал: «Мы прошли столько вместе». И Григорий сдался.

О ледяных днях, когда снег был по колено, а есть было нечего. О том, как Борис кашлял кровью, но всё равно нёс сумку - свою сумку, которую Алексей потом отобрал силой, потому что не мог больше смотреть, как тот задыхается.

О том, как Владимир закрыл их собой. Как крикнул: «Бегите!» - и выскочил из-за бревна с ножом в руке. О том, как два выстрела оборвали его крик. О том, как они потом нашли его - с открытыми глазами, глядящими в бледное весеннее небо.

О Григории и Дмитрии. О том, как они ушли в снежную мглу, отвернувшись от протянутой руки. О том, как Владимир нашёл их потом - в овраге, присыпанных снегом, с пулями в спинах. О том, как он закрывал им глаза, и руки его тряслись.

И наконец - о ночи в доме лесника. О том, как Борис сказал: «Я люблю тебя, Лёша». О том, как Алексей не ответил - отложил до завтра. О том, как завтра не наступило.

- Я не успел, - прошептал Алексей. - Вы слышите? Я не успел. Я думал, что впереди вечность. А вечности не было.

Он замолчал, уставившись на свечу. Огарок догорел наполовину, воск растёкся по ящику, застывая причудливыми сталагмитами. Где-то за стеной, в траве, застрекотал кузнечик - первый за этот год, из тех, что просыпаются весной, когда уже можно дышать свободно.

- Вы знаете, - сказал Алексей медленно, собирая слова, как камни перед строительством могильной плиты. - Я больше не могу. Я не боюсь смерти. Смерти я нагляделся - она не страшная, она просто... пустая. Я боюсь другого.

Он поднял глаза и посмотрел на тени, которые сидели вокруг.

- Я боюсь, что забуду вас. Завтра, через год, через десять лет. Лица начнут стираться, голоса - затихать. Сначала я забуду, как пахнет Егоров самосад. Потом - как смеялся Дмитрий. Потом - как Владимир ворчал, когда мы прыгали на мостике. Потом... потом я забуду имена. А если забуду имена - вас не станет совсем. Нигде. Ни на земле, ни на небе.

Он замолчал, сглатывая комок в горле.

- Если я умру сейчас - я умру вместе с вами. Ваша память умрёт во мне. Но это будет честно - мы уйдём вместе, как жили вместе. А если я останусь - время съест воспоминания. Сначала буду вспоминать каждый день, потом раз в неделю, потом раз в год, потом - никогда. И я останусь один, в пустом мире, где нет даже призраков. Так лучше уйти сейчас. Пока я помню каждую веснушку на Егорином лице. Пока помню, какой голос был у Фёдора, когда он говорил «Я же говорил». Пока помню, как Борис брал меня за руку.

Свеча догорела. Фитиль вспыхнул в последний раз, выбросил пучок искр и погас. Комната погрузилась в темноту - глубокую, густую, такую, что можно было бы резать ножом. Но Алексей не нуждался в свете. Он знал эту комнату на ощупь - он изучил её днём, когда осматривал балки, стены, пол. В памяти у него отпечаталось каждое бревно.

За окном шелестела трава. Та самая, высокая, что уцелела каким-то чудом среди пожарищ и воронок. Она шелестела негромко, убаюкивающе, как напоминание о том, что жизнь продолжается - даже когда те, кто её любил, уже ушли. Ветер доносил запах полыни и свежей земли.

Алексей встал. Колени затекли от долгого сидения, но он не обратил внимания. Он подошёл к балке, которую присмотрел ещё днём - толстое, крепкое перекрытие, уцелевшее под крышей. Потрогал верёвку - ту самую, пыльную, пахнущую дёгтем. Сделал узел, потом второй, проверил. Верёвка держала. Он накинул петлю на балку, затянул, дёрнул. Балка даже не скрипнула.

Он сделал петлю на другом конце - свободную, скользящую. Ту самую, которая должна будет выполнить свою работу. Потрогал руками - шершавая пенька колола пальцы. Он не чувствовал боли. Все чувства притупились, ушли в какой-то дальний угол сознания.

Потом он огляделся в поисках стула. Нашёл его в углу - тот самый, шаткий, на трёх ножках. Принёс, поставил прямо под петлёй. Проверил - стул качнулся, но устоял. Этого достаточно.

- Боря, - сказал Алексей, подняв голову к потолку. - Сейчас я к вам. Вы там все собрались? Егор, Федь, Гриша, Димка, Володя... и ты, Боря. Подождите немного. Я сейчас.

Он взобрался на стул. Тот жалобно скрипнул, но выдержал. Алексей выпрямился во весь рост, достал верёвку, накинул петлю на шею. Коснулся её - прохладная, шершавая, обнимающая горло, как чужие руки. Он не затягивал. Пока не затягивал.

Он закрыл глаза.

Перед ним, за закрытыми веками, вспыхнул и развернулся во всей полноте тот самый образ, который преследовал его всю дорогу. Мостик. Дуб. Трава выше роста - сочная, зелёная, в рост человека, даже выше. Лето, солнце, вода, которая почти касается досок.

На мостике - семеро. Все они живые, молодые, смеющиеся. Егор свистит - пронзительно, в ладони, тот самый свист, который разносится над полем на полдеревни. Фёдор рядом, скрестив руки на груди, говорит: «Не свисти, денег не будет». Но в голосе нет настоящей злости - только привычная усмешка. Григорий прыгает на досках, доски ходят ходуном, вода плещет о настил. Владимир кричит: «Перестаньте, оборвётся мостик!» - но сам улыбается в усы. Дмитрий сидит на краю, опустив ноги, молча улыбается, глядя на воду, где плавает солнце.

И Борис. Борис сидит рядом с Алексеем - с тем Алексеем, который в видении, - смотрит на него и улыбается своей редкой, светлой улыбкой. Он что-то говорит. Алексей из видения склоняет голову, слушает. Трава шумит. Дуб скрипит.

А потом Борис поворачивается к нему, к настоящему Алексею, который стоит на стуле в полуразрушенном доме. Смотрит прямо в глаза. И говорит:

- Ну, чего ты? Иди к нам. Вода сегодня тёплая.

Алексей улыбнулся. Впервые за много месяцев - не горько, не криво, не сквозь стиснутые зубы. А по-настоящему. Той улыбкой, которую Борис любил.

- Иду, - прошептал он одними губами.

Стул качнулся под ногами. Он не ждал, пока тот упадёт сам - он шагнул. Сделал один короткий, решительный шаг с края стула - туда, в пустоту.

Верёвка натянулась, обхватив шею. Потом - резкая боль, яркая, как солнце. Потом - темнота. Тихая, спокойная, такая, какой он давно не знал.

А за окном всё так же шелестела трава выше роста.

Конец четырнадцатой главы.