Сидите тихо, суворовы
«Шестерка» бешено тряслась на ухабах разбитой загородной дороги. Подвеска глухо стучала на каждом ухабе, и машина то и дело клонилась набок, заставляя близнецов вжиматься друг в друга. Печка в салоне работала на ладан, гоня из щелей еле теплый, пахнущий гарью и бензином, но от уличного холода он совсем не спасал.
Веревки на запястьях Али были затянуты так туго, что пальцы быстро начали неметь, превращаясь в холодные, чужие ледышки. Но боль в руках была ничем по сравнению с тем, что происходило с её левым коленом. Каждое подпрыгивание машины на обледенелой колее отдавалось в суставе дикой, разрывающей резью. Аля тихо, сдавленно стонала в свой шерстяной шарф, стараясь не привлекать лишнего внимания, но слезы сами собой катились из глаз, мгновенно замерзая на холодных щеках.
Марат чувствовал каждое ее движение. Он прижался к ней вплотную, загораживая своим плечом от толчков и пытаясь хоть как-то зафиксировать её больную ногу своим бедром. Его собственная разбитая губа уже заметно припухла, на подбородке запеклась темная полоса крови, но глаза горели отчаянной, дикой злостью. Он зашевелился, пытаясь ослабить натяжение веревки на своих руках, но парень справа — плотный хадишевский по кличке Косой — тут же заметил это и грубо пихнул Марата локтем в бок.
— Слышь, скорлупа, сиди смирно, кому сказано, — процедил он, сплюнув на коврик под ногами. — Еще раз дернешься — добавлю. Радуйся, что вообще живой едешь.
м: да пошел ты, — сквозь зубы огрызнулся Марат, не сводя с него бешеного взгляда. — Руки девчонке ослабь. Не видишь, ей больно? Она хромает, не сбежит от вас никуда.
Косой замахнулся было для удара, но Равиль с переднего сиденья лениво обернулся, перекатывая в губах дымящуюся сигарету «Прима» без фильтра. В его узких глазах не было жалости — только холодный, расчетливый интерес.
р: Косой, хорош, — негромко, но властно осадил он подельника. — Не трогай их пока. Нам они целыми нужны. Если Адидас на нефтебазе начнет пальцы веером гнуть, мы ему сразу этот козырь на стол выложим.
ры: А если Адидас ментов поднимет? — подал голос водитель, Рыжий, нервно вглядываясь в темнеющую загородную трассу. — Всё-таки он офицер бывший, мало ли...
Равиль хрипло, издевательски рассмеялся, пустив по салону густой сизый дым.
р: Каких ментов, придурок? Адидас — уличный. Он по ментам не пойдет, это западло, сам знаешь. Он сам приползет, куда миленький денется, когда поймет, что его брательник и сестра у нас. Гони давай быстрее, скоро поворот на Салмачи, там в СНТ сейчас глухомань, ни души.
Машина свернула с тракта на узкую, совершенно неочищенную проселочную дорогу. Колеса глубоко проваливались в рыхлый снег, мотор натужно ревел, а ветки придорожного кустарника скрежетали по металлу кузова. За окном замелькали покосившиеся заборы заброшенных дачных участков. В СНТ зимой действительно никто не жил — все домики стояли темными, заколоченными, с сугробами по самые окна.
Наконец «шестерка» остановилась у покосившейся деревянной калитки. Вокруг высились только голые березы, качающиеся от морозного ветра, да выла метель.
р: Приехали. Выгружай, — скомандовал Равиль, со щелчком складывая лезвие ножа и пряча его в карман кожанки.
Двери открылись, и в салон ворвался ледяной, обжигающий ветер. Косой бесцеремонно вытащил Алю из машины. Нога ее коснулась снега, и от резкой боли она едва не потеряла сознание, издав глухой, жалобный крик.
м: да вы что блять делаете,у нее нога болит! — яростно закричал Марат, пытаясь вырваться из рук Рыжего, который тащил его следом, но получил жесткий удар под дых и со стоном согнулся, глотая морозный воздух.
Косой снова закинул Алю на плечо и потащил по глубокому, по пояс, снегу к деревянному дачному домику. Марат, спотыкаясь и хрипя, шел следом под конвоем Рыжего.
Внутри дачи было темно и холодно так же, как на улице, только не дул ветер. Пахло старым деревом, сыростью, мышиным пометом и пылью. Косой затащил Алю в маленькую боковую комнатку с единственным заколоченным фанерой окном и бесцеремонно бросил ее на старую железную кровать с голым панцирным матрасом. Следом в комнату втолкнули Марата.
р: Сидите тихо, суворовы, — бросил Равиль, заглядывая в комнату. — Буржуйку мы сейчас в предбаннике растопим, не околеете. Но если услышу хоть писк — пеняйте на себя.
Тяжелая деревянная дверь захлопнулась, и снаружи со скрежетом повернулся массивный железный засов. близнецы остались в полной, звенящей темноте. Из соседней комнаты почти сразу донеслись глухие голоса хадишевских, звон стеклянных бутылок и треск ломаемых на растопку досок.
Марат тут же, на коленях, пополз к Але. В темноте он безошибочно нашел ее плечо, прижимаясь к ней всем телом.
м: Алька... Аль, ты как? Слышишь меня? — его голос дрожал от холода и сдерживаемой ярости. — Нога сильно болит?
а: Больно, Марат... очень больно, — прошептала она, давясь слезами. — И руки... пальцев вообще не чувствую. Они замерзли.
м: Повернись ко мне спиной, быстро, — скомандовал он, пытаясь развернуться к ней своими связанными запястьями. — Попробуй пальцами нащупать мой узел.
Аля послушно повернулась, прижимаясь своими связанными руками к его рукам. Она попыталась нащупать жесткую упаковочную веревку, но пальцы ее окоченели, не слушались и казались деревянными. Она судорожно пыталась ухватить скользкий узел, но веревка была затянута на совесть, намертво.
а: Не получается, Марат... — всхлипнула она, утыкаясь лбом в его плечо. — Пальцы не работают совсем... Мы не выберемся отсюда. Они нас убьют.
м: Не убьют, слышишь меня? Не ной только! — Марат прижался своей щекой к ее холодной щеке, делясь последним теплом. —
в темноте этой пыльной ледяной дачи, аля закрыла глаза и вдруг почему то подумала про Турбо — его мокрые темные кудри, его упрямая челюсть, жесткие руки. Эта мысль о нем, о его обещании прийти и проверить ее колено, вдруг подействовала на нее сильнее любого лекарства. Она глубоко вдохнула холодный воздух, сжала зубы с глаз прыснули слезы.
В темноте крошечной дачной комнатки было так холодно, что при каждом выдохе изо рта вырывались плотные, серые облака пара. Аля лежала на боку, съёжившись на ржавой панцирной сетке, которая прогибалась и противно звенела при малейшем движении. Связанные за спиной руки затекли окончательно, пальцы кололо тысячами мелких ледяных игл — признак того, что кровь почти перестала циркулировать. Она изо всех сил сжимала зубы, чтобы они не стучали слишком громко, выдавая её дикий, первобытный страх.
Марат, тяжело дыша, уперся лбом в ее плечо. Его мокрая спортивная куртка была ледяной, но от самого брата всё еще шло упрямое, живое тепло.
м: Давай, Алька, еще раз, — хрипло прошептал он ей в самое ухо. — Наклонись чуть назад. Я попробую зубами за узел зацепиться. У меня пальцы вообще не работают, как деревянные.
Аля послушно выгнула спину, подавая связанные запястья назад, ближе к его лицу. Она слышала, как Марат в темноте шумно сопит, нащупывая губами жесткую, пропитанную мазутом веревку. Панцирная сетка под ними заскрипела. Марат ухватил зубами край узла, потянул со всей силы — металлическая рама кровати жалобно звякнула. Брат глухо чертыхнулся, сплевывая на матрас.
м: Сука... Намертво затянули, твари. Узел мокрый от снега, замерз на хрен, — в его голосе впервые за всё время проскользнула безнадежность, и от этого Алие стало по-настоящему жутко. Если уж Марат, вечно пробивной и наглый, опускал руки, значит, дело было совсем дрянь.
Сквозь тонкую деревянную перегородку из предбанника донесся тяжелый удар — видимо, кто-то с силой пнул кирпичную кладку буржуйки. Через щели в досках потянуло горьким, едким дымом сырых сосновых веток. Печка затапливалась неохотно, но вместе с дымом в их конуру начал проникать слабый, серый свет. Сквозь щели в двери можно было разглядеть пляшущие отсветы пламени и силуэты похитителей.
Голоса хадишевских звучали отчетливо. Они явно успели выпить для согрева — в воздухе смешался запах печного дыма и дешевой водки.
ры: Слышь, Равиль, — донесся нервный, дребезжащий голос водителя Рыжего. — Время уже без десяти два. На нефтебазе сейчас как раз перетирать начинают. А если Адидас не один пришел?
р: Завали хайло, Рыжий, — грубо оборвал его Равиль. Послышался глухой стук стакана о деревянный стол. — Всё под контролем. Наших там у нефтебазы тридцать человек в засаде сидит. Если Адидас дернется или условия наши не примет — приедем туда с этими, покажем что близнецы его у нас. Адидас— парень военный, он головой думает. Шкуру брата и сестры на кусок асфальта менять не станет.
к: А Турбо? — подал голос Косой, и Аля мгновенно замерла, боясь пропустить хоть слово. — Этот кудрявый вообще без башни же у них.
р: Да пусть дергается, — Равиль хрипло, издевательски рассмеялся. — Турбо силен, пока у него банда за спиной. А один на один наши его быстро на куски порежут. Косой, налей еще. Холодина тут собачья.
Аля прижала колени к груди, насколько позволяла веревка. Боль в левом суставе после долгой неподвижности стала невыносимой — колено под плотной тканью штанов словно распирало изнутри горячим свинцом. Каждое слово Равиля о Валере резало по сердцу сильнее любого ножа. Она вспомнила, как Турбо сидел на ее диване всего пару часов назад, как робко протягивал ей холодный оранжевый мандарин и как хрипло обещал что еще зайдет. Он ведь правда придет.
Марат аккуратно повернулся на бок и прижался своей спиной к ее спине.
м: Алька, — тихонько позвал он, и в его голосе снова появилась упрямая пацанская злость. — Ты слышала? Они боятся.
а: Марат... у них ножи, — прошептала Аля, сглатывая слезы. — Равиль... он сумасшедший. Ты видел его глаза? Он ведь не пожалеет нас.
м: Пожалеет, не пожалеет — плевать, — жестко отрезал брат. — Главное — время выиграть. Печка разгорается, в комнате теплее станет. Пальцы отойдут — я этот узел зубами перегрызу, понял? Ты только не кисни. Давай, прижмись ко мне плотнее. Будем греться.
Аля послушно привалилась спиной к его лопаткам. Сквозь щели в дверях комната постепенно наполнялась тусклым, розоватым светом от разгоревшейся буржуйки. Из предбанника доносился пьяный хохот хадишевских, стук карт по столу и глухой рев морозного ветра за стенами заброшенного домика.
___________________________________
1518 слов, как вам глава? 🥹