Линия разлома

°༄
⋆*∗

Самое страшное — не остаться одной.
Самое страшное — остаться с тем, что теперь уже нельзя забыть.

POV: Tey'ana °༄
⋆*∗

Возвращаться оказалось труднее, чем уходить. Я не сразу поняла это. Только когда шаги начали замедляться сами собой, когда тропа под ногами перестала быть просто дорогой и превратилась во что-то другое — в границу. Там, за спиной, оставался ветер, запах листвы, тёплый свет, его голос, тихий и спокойный, как будто в этом мире действительно можно было говорить не о боли. Впереди — снова гладкие стены, чужой воздух, холодный свет и тишина, в которой слишком хорошо слышно собственные мысли.

Я остановилась у самого входа. Дверь была всё та же — ровная, чужая, слишком правильная. Стоило только сделать шаг и всё вернётся на свои места. Я снова буду той, кем должна быть. Не той, что сидела на краю и слушала, как он говорит о лесе. Не той, что ела из его рук, почти забыв, где находится. Той, у которой есть приказ.

Я не сразу вошла.

Пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались. Как будто от этого зависело что-то большее, чем просто движение. В груди стало тяжело, словно воздух вдруг стал плотнее, и его стало труднее втягивать. Я знала, что происходит. Слишком хорошо понимала.

Пока я лежала, пока не могла встать, пока боль не давала двигаться — всё было проще. Приказ существовал где-то отдельно, как что-то, что можно отложить. Сейчас — нет. Я выпрямилась чуть сильнее, хотя спина тут же отозвалась тупой, тянущей болью, и шагнула внутрь.

Мое временное место пребывания встретило меня тишиной. Только ровный свет, гладкие поверхности и звук собственного дыхания. Я прошла внутрь медленно и остановилась почти в центре, не зная, куда себя деть. Здесь всё было одинаково чужим. Плоская поверхность, которую небесные люди называли кроватью и зеркало. Я посмотрела на него почти сразу и сделала шаг ближе. Девушка в отражении смотрела на меня спокойно. Чистое лицо, волосы, заплетённые иначе, без следов краски. Без всего, что делало меня мной. Я смотрела на неё — и не узнавала. И вдруг очень ясно поняла, что самое страшное это то, что я больше не выгляжу как одна из них.

Я медленно подняла руку и коснулась стекла; холод сразу отозвался в пальцах, но я не убрала ладонь, продолжая смотреть в своё отражение так, будто в нём можно было найти хоть что-то знакомое, хоть один след той, кем я была раньше, — и не находила. Лицо напротив оставалось чужим, слишком чистым, слишком открытым, лишённым всего, что годами делало меня частью клана, и именно эта пустота вдруг оказалась невыносимее любой боли. И тогда это вернулось. Тихим, ровным, лишённым сомнений, голосом... таким, каким говорят приказы, которые нельзя оспаривать:

— Найди его и приведи ко мне.

Я закрыла глаза всего на мгновение, только чтобы не видеть себя, но этого оказалось не достаточно. Память не спрашивала разрешения — она никогда не спрашивала. Она обрушилась сразу: огонь, рвущийся вверх; запах дыма, густой, въедающийся в дыхание; пальцы, сжимающие запястья до боли; и эта боль — глухая, тяжёлая, такая, от которой темнеет в глазах, — а поверх неё её голос, слишком близкий, почти внутри:

— Или убей!

Я резко втянула воздух и открыла глаза, но комната не изменилась — всё та же холодная тишина, те же гладкие стены, тот же чужой свет; изменилось только внутри, где что-то сжалось ещё сильнее, до предела. Я закрыла глаза ещё раз, будто проверяя, останется ли всё таким же ясным, таким же правильным, и вместо неё — вместо Варанг, её голоса, её взгляда — увидела его. Не вспышкой, не образом, а почти так же чётко, как будто он стоял передо мной сейчас: как он протягивает мне чашу, как смотрит — не настороженно, не с ненавистью, а так, будто я не враг, будто он действительно не видит во мне угрозы; как говорит спокойно, почти буднично:

— Ты должна есть.

И в этом простом, тихом жесте было что-то, что не вписывалось ни в один приказ, ни в одно правило, по которым я жила всю жизнь, и именно поэтому оно ломало сильнее всего. Что-то внутри резко сжалось, и я отдёрнула руку от стекла, будто оно обожгло, хотя холод всё ещё держался в пальцах.

— Нет... — сорвалось почти беззвучно, и в этом коротком выдохе было больше, чем просто отрицание — попытка удержать себя, не дать мысли оформиться до конца. Это было неправильно. Не сам приказ — к нему я привыкла слишком давно, чтобы сомневаться. Неправильным было другое: то, как всё внутри вдруг перестало подчиняться ему так, как должно было. Как одно начинало тянуть в сторону, в которую нельзя было даже смотреть. Я сделала шаг назад, потом ещё один, словно отступала не от двери, а от самой себя, и только тогда подняла взгляд. Она была открыта. И достаточно было всего одного движения. Один шаг — и я снова на свободе. Ещё несколько — и меня здесь больше нет. Всё вернётся на свои места. Всё станет понятным, жёстким, правильным.

Я замерла и простояла так несколько долгих секунд, не двигаясь, будто любое движение могло решить всё за меня. Потом медленно опустила голову и сделала шаг назад. От двери... Обратно. И именно в этом выборе было что-то пугающе окончательное. Потому что вместе с ним пришло понимание, от которого уже нельзя было отвернуться: я не смогу причинить ему вред. Ни ему. Ни его семье. Никому из них. Даже если это будет стоить мне жизни. Теперь всё стало проще — и страшнее. Я не вернусь в клан. П значит... мне больше некуда идти.

°༄ ⋆*∗ °༄

Утро пришло поздно — или, скорее, я впервые позволила ему прийти без борьбы. Я проснулась не от боли, не от резкого движения или чужих голосов, а от мягкого света, который уже успел заполнить пространство, лечь на стены и пол, словно меня здесь ждали дольше, чем я сама была готова проснуться. Несколько секунд я лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело всё ещё ныло, но уже иначе — глубже, тише, как будто боль устала вместе со мной. Это было странно. Я медленно поднялась. И только тогда почувствовала — что-то не так.

Сначала это было почти незаметно, просто отсутствие каких-либо звуков. Никаких шагов снаружи, ни голосов. Я нахмурилась, выходя из лаборатории, и свет сразу ударил в глаза — живой, тёплый, наполненный шелестом листвы и далёкими звуками деревни. Но... не теми. Я остановилась на пороге. Небесные люди были. На'ви двигались по своим делам, кто-то проходил мимо, кто-то разговаривал, кто-то поднимался по мостам. Всё выглядело... как обычно.

Кроме одного. Нигде не было их.

Я сделала несколько шагов вперёд, почти не осознавая этого, взгляд сам начал искать знакомые фигуры — слишком быстро, слишком жадно. Ничего. Ни его. Ни Кири. Ни Ло'ака. Ни маленькой Тук, которая всегда была где-то рядом, слишком шумная для того, чтобы её не заметить.

Пустота становилась ощутимой, но я пошла дальше. Медленно, почти неуверенно, будто не хотела признать это до конца. Поднялась по знакомой тропе, прошла между корнями, где ещё вчера слышала их голоса, и остановилась у шатра.

Того самого.

На мгновение я просто смотрела на вход, будто всё ещё ожидала, что сейчас кто-то выйдет — что это лишь пауза, короткое совпадение, и стоит подождать ещё немного, как всё вернётся на свои места. Но тишина не менялась, не трескалась ни звуком, ни движением, оставалась такой же плотной и чужой, будто отталкивала саму возможность ошибки. Я сделала шаг внутрь, медленно, почти осторожно, словно боялась спугнуть то, что могло оказаться ещё здесь, но внутри было пусто — не просто безлюдно, а именно пусто, так, будто жизнь ушла отсюда раньше, чем я успела её догнать. Ни вещей, ни следов, ни малейшего намёка на недавнее присутствие; пространство выглядело слишком чистым, слишком ровным, словно его заранее подготовили к тому, чтобы в нём больше никто не жил. Я остановилась в центре, не двигаясь, и только тогда это стало окончательно ясно: они ушли?  И почему-то именно это слово отозвалось внутри сильнее всего.

Вчера он не просто так был рядом? Он правда прощался со мной?.. А я даже не поняла.

Я вышла из шатра и медленно опустилась на настил перед входом в шатёр, чувствуя, как внутри становится пусто и тяжело одновременно, как будто что-то уходит глубже, чем я могу достать.

— Тей'ана, — я вздрогнула едва заметно и обернулась. Макс стоял прямо напротив меня.  — Ты уже проснулась, — сказал он мягче, чем обычно. Я смотрела на него, но не сразу смогла задать вопрос. Он и так всё понял.

— Джейк... Они с семьей улетели рано утром, — сказал он спокойно. — Джейк решил не будить тебя, — я кивнула, но это было больше движение, чем ответ. — Кстати, он разрешил тебе остаться здесь, — продолжил Макс. — Если ты сама этого хочешь. Если нет... мы найдём способ вернуть тебя к твоему клану.

Вернуться. Я подняла на него взгляд.

— Еще... Нетейам... — Макс чуть замялся, но всё же продолжил, — просил передать тебе, чтобы ты все же осталась здесь, — я замерла. — Он просил передать, что здесь ты сможешь начать всё заново, — добавил он. — Спокойно. Без... всего остального.

Я ничего не ответила, потому что внутри вдруг стало слишком тяжело и пусто, будто из меня разом выдернули что-то важное, оставив только глухое, тяжёлое эхо. Слова Макса доходили до меня медленно, с запозданием, как будто между ними и мной стояла невидимая преграда. Они улетели, и он тоже. И это уже было фактом, в который нельзя было не поверить, как ни пытайся за него не цепляться. Я даже не заметила, как опустила взгляд.

Вчера Нетейам был рядом. Сидел напротив и говорил со мной так спокойно, без настороженности, так, будто между нами не было ничего из того, что должно было нас разделять. И я... не поняла, что это было прощание?  Что-то сжалось внутри — медленно, болезненно, так, что стало трудно вдохнуть полной грудью. Не резкая боль, не страх — что-то другое, глубже и тише, от чего не было защиты. Как будто я опоздала. На один день, на один разговор.

И всё равно... он подумал обо мне. Даже перед тем, как уйти. Эта мысль задела сильнее всего. Потому что в ней было что-то, к чему я не привыкла — что-то, чего не должно было быть для меня. Забота. Выбор. Место, которое мне оставили. И именно поэтому стало ещё тяжелее. Потому что теперь он был далеко. А всё это — осталось.

— Я вижу, ты расстроена, — сказал Макс после короткой паузы. — Могу оставить тебя одну подумать, хорошо? — я ещё раз обвела взглядом пустой шатер, в котором совсем недавно было слишком много жизни, и только потом медленно кивнула. Макс ушел в сторону лаборатории, а я... Я сидела у входа в шатёр, не двигаясь, будто если останусь так достаточно долго, всё внутри наконец утихнет. Настил подо мной было тёплым, нагретым солнцем, и это тепло странно контрастировало с тем, что происходило внутри — там было пусто, тихо и тяжело одновременно. Вокруг шла жизнь: кто-то проходил мимо, кто-то смеялся, где-то рядом перекликались голоса, но всё это словно проходило сквозь меня, не задевая.

Я не знала, сколько так просидела.

Мысли возвращались к одному и тому же, упрямо, почти болезненно. То, как спокойно он говорил со мной, как будто я не враг. Как будто... можно было иначе. И то, что он ушёл так и не сказав. Я провела ладонью по лицу, будто это могло помочь, но легче не стало.

— Ты сидишь так, будто не знаешь, куда идти, — голос прозвучал рядом — тихо, без давления, но я всё равно вздрогнула и подняла голову. Рядом со мной стояла женщина. Я не сразу поняла, сколько ей лет. В её лице было что-то спокойное, собранное, как у тех, кто давно перестал спешить и уже всё видит наперёд. Её взгляд был внимательным, но не тяжёлым — не таким, каким обычно смотрят на меня. Я ничего не ответила сразу. Просто смотрела на неё, пытаясь понять, чего от неё ждать. Она не торопила. Несколько секунд просто стояла рядом, потом медленно опустилась рядом со мной, так, будто это было самое естественное решение.

— Послушай, дитя... Иногда это нормально, — сказала она негромко, глядя не на меня, а вперёд. — Не знать, — я чуть нахмурилась.

— У меня всегда был путь, — ответила я после паузы, и голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Просто... я его не выбирала.

— А теперь? — она чуть повернула голову. Я не сразу ответила. Слова застряли где-то внутри, потому что правда была слишком простой и слишком тяжёлой одновременно.

— Теперь его нет, — сказала я наконец. Она молчала, но это было не то молчание, которое давит. Скорее — даёт договорить, если захочешь.

— Когда путь исчезает, — произнесла она спустя мгновение, — это не всегда значит, что ты потерялась. Иногда это значит, что тебе впервые позволили что-то выбрать, — я сжала пальцы, упираясь ими в поверхность под собой.

— Это не выбор, — тихо сказала я. — Это... конец.

— Конец чего? — она посмотрела на меня внимательнее.

— Того, кем я была, — я отвела взгляд. Слова прозвучали почти спокойно, но внутри что-то болезненно сжалось.

— И кем же ты была? — спросила она мягко. Я усмехнулась едва заметно, без радости.

— Тем, кто не задаёт вопросов, — ответила я. — Тем, кто делает только то, что велено.

— Должно быть, это было легко? — спросила она.

— Пожалуй, было... просто, — я покачала головой. Она кивнула, будто ожидала именно этого.

— Простое редко бывает правильным, — сказала она тихо. Я снова посмотрела на неё.

— А сложное — всегда? — спросила я, и в этом вопросе было больше, чем я хотела показать. Она чуть улыбнулась — не весело, а понимающе.

— Нет, — ответила она. — Но сложное заставляет тебя думать, а думать значит — выбирать.

— Я уже выбрала, — опустив взгляд, ответила я. Она не спросила «что». — Я не вернусь, — сказала я тихо. — И... — голос на мгновение сорвался, но я всё же продолжила, — я не сделаю того, что должна была.

Впервые я сказала это вслух. И от этого стало... не легче, но яснее. Она долго молчала. Затем медленно кивнула.

— Получается, ты уже не та, кем была, — сказала она спокойно. Я сжала пальцы сильнее.

— Это не делает меня лучше.

— И не должно, — ответила она. — Это просто делает тебя... другой, — я не знала, что на это сказать. Потому что «другая» — это было то, чего я всегда боялась. Она поднялась первой, но не сразу ушла. — Ты здесь не одна, Тэй'ана, — сказала она, глядя на меня чуть мягче. — Даже если пока тебе так кажется, — я подняла на неё взгляд.

— Откуда вы знаете мое имя? Почему вы со мной говорите? — спросила я прямо. Она на мгновение задержалась.

— Потому что вижу, что ты не уходишь, — ответила она. И только после этого медленно развернулась, оставляя меня с этим странным, непривычным ощущением — будто меня не оценили, не осудили... а просто увидели. Я не знала, сколько ещё просидела бы так, если бы она не остановилась снова. Я уже подумала, что разговор закончился, что она просто сказала своё — и уходит, как это делают все здесь, не задерживаясь дольше, чем нужно. Но она вдруг чуть повернула голову, будто вспомнила что-то, и посмотрела на меня внимательнее.

— Ты сегодня ничего не ела, — сказала она спокойно, без упрёка, но так, будто это уже было известно заранее.

— Я не голодна, — чуть нахмурившись, сказала я. Это было неправдой, но говорить иначе я не привыкла. Она не стала спорить. Только коротко кивнула, как будто ожидала именно этого ответа, и сделала шаг ближе.

— Голод не всегда спрашивает, хочешь ли ты есть, — произнесла она мягко. — Но тело всё равно требует своё, — я отвела взгляд, не желая продолжать этот разговор, но она не уходила.

— Пойдём, — добавила она уже чуть тише. — Я знаю, где сейчас есть тёплая еда, — я не сдвинулась с места.

— Зачем вам это? — спросила я наконец, прямо, не скрывая недоверия. Она посмотрела на меня спокойно, без раздражения, словно этот вопрос был для неё самым естественным.

— Потому что меня уже попросили не оставлять тебя  одну, — ответила она и я подняла взгляд.

— Кто?

На мгновение в её лице мелькнуло что-то почти тёплое, едва заметное.

— Один молодой на'ви, кто приходится мне внуком. Так настойчиво просил присмотреть за тобой, — сказала она, и только после этих слов я почувствовала, как внутри что-то едва заметно дрогнуло.

Внук. Нетейам её внук? Я замерла, пытаясь сопоставить это, но она уже отвернулась, будто не считала нужным объяснять дальше.

— Идём, — повторила она, уже мягче. — Ты слишком долго ничего не ела.

Я всё ещё сидела, не двигаясь, но теперь дело было не в упрямстве. Просто внутри стало странно тихо — не так, как раньше, а иначе. Словно к этой тишине добавилось что-то новое.

Он... просил?

Я медленно поднялась. Тело отозвалось лёгкой болью, но я почти не обратила на это внимания. Несколько секунд просто стояла, потом сделала шаг за ней. Я не знала, правильно ли это. Но впервые за всё это время... не хотела отказываться.

*flashback

Нетейам сидел рядом, почти не двигаясь, только ветер время от времени сдвигал выбившиеся пряди его волос, и свет скользил по лицу, делая черты мягче, чем они были на самом деле. Некоторое время мы просто молчали, и это молчание не было тяжёлым — наоборот, в нём было что-то странно спокойное, как будто здесь не нужно было защищаться. Я опустила взгляд в чашу, потом снова подняла его, сама не заметив зачем. Он уже смотрел на меня. Как будто я не представляю опасности. Как будто со мной можно вот так — без напряжения. Я должна была отвести взгляд, но не отвела.

— Что? — спросила я тихо, больше чтобы разорвать это. Он чуть покачал головой.

— Ничего, — ответил так же спокойно. — Просто... ты сейчас совсем не похожа на того, кого я встретил тогда, — после короткой паузы, добавил так будто сказал это сам себе.

— Это плохо?

— Нет, — он чуть улыбнулся. — Ты очень красивая.

На мгновение я просто смотрела на него, не сразу понимая, что именно он сказал. Слова будто дошли с задержкой — медленно, осторожно, и от этого внутри что-то сбилось, как если бы дыхание вдруг пошло не в такт. Я моргнула, чуть нахмурилась, словно пытаясь убедиться, что не ослышалась, и почти сразу отвела взгляд в сторону, чувствуя, как по лицу разливается непривычное тепло. Это было странно, неправильно. И... слишком легко, чтобы это можно было сразу остановить.

Я сжала пальцы на чаше, пытаясь вернуть себе привычное спокойствие, но вместо этого уголок губ сам едва заметно дрогнул. Я не хотела улыбаться. Правда не хотела. Но всё равно не смогла сдержать это — тихое, почти растерянное движение, которое я поспешила спрятать, отвернувшись чуть сильнее. Несколько секунд я просто молчала, глядя куда-то в сторону, собирая мысли, как будто это могло вернуть всё на свои места. Потом всё-таки повернулась к нему обратно — уже серьёзнее, стараясь, чтобы в голосе не осталось ничего лишнего.

— Нетейам... я что, настолько сильно ударила тебя по голове? — на секунду замер, будто не ожидал этого, а потом рассмеялся — легко, искренне, без всякого напряжения. Этот смех прозвучал так неожиданно живо, что я сама не удержалась — сначала просто смотрела, а потом улыбка вернулась, уже без попытки её спрятать. Тихая, но настоящая.

Спустя пару секунд его взгляд скользнул по моим волосам. Нетейам вдруг наклонился чуть ближе, и я сначала не поняла зачем. Только почувствовала, что расстояние между нами стало меньше... Я уже хотела отстраниться, но он остановился сам, совсем рядом.

— Погоди, — тише произнес он, я замерла. Его пальцы коснулись моих волос — осторожно, едва-едва, как будто он боялся сделать лишнее движение. Он снял с пряди маленький сухой лист, застрявший там, и на секунду задержал его в ладони.

В этот момент, я кажется, забыла как дышать... Нетейам тоже. Потом он отстранился, будто очнулся.

— У тебя... — он чуть нахмурился, как будто не знал, как закончить, — зацепилось. Просто листочек...

— Спасибо... я не заметила, — сказала я тише, чем хотела.

— Но я заметил, — ответил он просто и посмотрел на меня, не отводя взгляд. Как будто это нормально стоять вот так близко и смотреть.  Как будто я... не чужая. Я первой отвела взгляд. Потому что ещё секунда и стало бы слишком.

°༄ ⋆*∗ °༄

Смех ещё какое-то время звучал в памяти — тихо, почти невесомо, будто он не исчез, а просто стал дальше, растворился в воздухе вместе с ветром и светом того дня. Я помнила, как он смотрел тогда, как легко отвечал, как будто рядом со мной не нужно было быть осторожным, и именно это не укладывалось ни в одно из правил, по которым я жила.

Я моргнула, возвращаясь в настоящее.

Всё вокруг снова стало чётким — шум деревни, голоса на'ви, движение над головой, запахи листьев и тёплой земли. Я сидела всё там же, у шатра, который больше не был ничьим, и впервые за долгое время не чувствовала, что должна куда-то бежать.

Оматикайя жили иначе.

Это было видно во всём — в том, как они двигались, как говорили, как смотрели друг на друга. Здесь никто не оглядывался каждую секунду. Никто не держал руку рядом с оружием просто на случай. Здесь не было той постоянной, глухой настороженности, к которой я привыкла так сильно, что перестала её замечать.

Когда-то... до пожара... у нас тоже было иначе.

Я помнила лес, в котором жила... Там тоже было светло по утрам, и воздух пах чем-то тёплым, сладким, как будто сама земля дышала под ногами. Мы не учились выживать — мы просто жили. Бегали, смеялись, спорили из-за мелочей. Тогда мир не был опасным. Потом всё изменилось.

После пожара не осталось ничего, кроме камня и пепла. Воздух стал сухим, тяжёлым, и даже тишина там звучала иначе — пусто, глухо, будто лес когда-то был, но теперь его больше нет. Там не было детства. Там учили только одному — выживать. Быть быстрее, жёстче и не колебаться.

Я научилась всему этому хорошо. И теперь сидела здесь, среди тех, кто... не был таким. Это было странно. Именно поэтому Мо'ат, так она представилась мне, не уходила. Она не стояла рядом постоянно, не следила открыто, но я чувствовала её присутствие почти всё время — спокойное, ровное, как будто она знала, что делает, и не торопилась. Она говорила немного, чаще просто шла рядом, показывая дорогу, деревья, мосты, места, где на'ви собирались, отдыхали, работали. Иногда спрашивала что-то — не прямо, не резко, а так, будто ей действительно важно услышать ответ. И я отвечала... Не на всё, но больше, чем собиралась.

День прошёл медленно, но не тяжело. Я двигалась осторожно, всё ещё прислушиваясь к телу, к боли, к каждому шагу, но уже не так, как раньше. Не как к угрозе. Когда свет начал мягко меняться, становясь глубже, теплее, Мо'ат остановилась.

— Пойдём со мной, — сказала она спокойно. — Хочу показать тебе кое-что, — я не сразу поняла куда, но пошла за ней.

Тропа вела вниз.

Сначала это было почти незаметно — просто мосты становились ниже, воздух тяжелее, теплее, а ветер, который раньше гулял между скалами Аллилуйи, постепенно стихал, уступая место другому дыханию. Мы спускались с высоты, где жили Оматикайя, туда, где под парящими горами начинался настоящий лес. Чем ниже мы шли, тем больше менялся мир вокруг. Камень уступал место корням, редкие растения — густой, живой зелени, а тишина высоты — звукам, которые невозможно было спутать ни с чем: шелест листвы, далёкие крики, тихое движение жизни в каждой тени. С каждым шагом это ощущалось всё сильнее, будто мы не просто шли вниз, а переходили из одного мира в другой — из холодного, открытого пространства гор в густую, укрывающую глубину леса. Ветви становились ниже, плотнее, переплетались над головой, пропуская сквозь себя рассеянный свет, и он ложился на землю мягкими пятнами, как будто здесь не было ничего резкого, ничего лишнего. Воздух наполнялся запахами — влажной коры, тёплой земли, чего-то зелёного, живого, и от этого внутри становилось непривычно спокойно, почти настороженно, как будто тело не до конца понимало, можно ли этому доверять.

Мо'ат шла впереди, не оборачиваясь, но и не ускоряя шаг, будто точно знала, что я не отстану. Она ничего не объясняла, и в этом тоже было что-то странное — в моём мире не вели туда, о чём не говорили вслух. Здесь... просто показывали. Я ловила себя на том, что всё чаще смотрю не под ноги, а вокруг, запоминая, отмечая, но уже не для того, чтобы найти выход или укрытие, а просто потому, что это место само притягивало взгляд.

Я замедлилась сама, почти не осознавая этого. Шаги стали осторожнее, дыхание — ровнее, и даже сердце, которое обычно билось чуть быстрее, когда я входила в незнакомое место, вдруг... успокоилось. Мы вышли к нему не сразу — сначала показались корни, огромные, уходящие в землю так глубоко, что невозможно было понять, где они начинаются и где заканчиваются, потом свет — мягкий, чуть иной, как будто он не просто падал сверху, а рождался здесь, внутри, и только потом — само дерево.

Я остановилась потому что не должна была быть здесь. Это ощущалось сразу — кожей, дыханием, чем-то глубже, чем мысли. Место, в котором нельзя быть случайно. Место, которое не принимает тех, кто приходит без причины.

— Это наше Древо Душ, — сказала Мо'ат тихо, и её голос прозвучал здесь иначе — мягче, но глубже, как будто сам лес слушал её. — Я знаю, ты не похожа на тех, кто хотя бы раз делал цахейлу и слышал голоса предков, — добавила Мо'ат, но я не ответила ей. Потому что до сих пор смотрела на корни, уходящие в темноту земли. На свисающие нити, тонкие, почти светящиеся. На пространство вокруг, в котором даже тишина была не пустой, а наполненной чем-то, что нельзя было назвать словами.

После пожара мы не приходили в такие места. Мы даже не искали их, а еще точнее не нуждались. У нас была своя правда — Эйва отвернулась от нас. Там, где я жила потом, не было ничего, с чем можно было бы связаться. Только камень, пепел и память, которую лучше было не трогать. Я медленно опустилась на колени, сама не заметив, как это произошло. Земля под пальцами оказалась тёплой, живой — не холодной, не мёртвой, как там.

— Ты можешь просто побыть здесь, а можешь установить цахейлу. Я не обещаю, что ты получишь все ответы, но... — Мо'ат села прямо напротив меня и накрыла своей ладонью мою грудь, там где билось сердце. — Ты сможешь открыть своё сердце и увидеть самое главное.

— Как я это увижу?

— Возможно, ты увидишь тех, кого любила раньше... возможно, лишь образы, — ответила она так же тихо. — Эйва не оставляет своих детей.

Я сглотнула, чувствуя, как под её ладонью сердце вдруг начинает биться быстрее, и медленно поднялась. Взгляд сам потянулся к свисающим нитям древа — тонким, живым, едва светящимся, словно в них текло что-то большее, чем просто сок. Я сделала шаг ближе, потом ещё один, пока не оказалась совсем рядом, и только тогда поняла, насколько сильно дрожат пальцы. Рука поднялась медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Я коснулась одной из нитей — осторожно, почти боясь, что она исчезнет под пальцами, но она осталась, тёплая, живая, отзывающаяся лёгкой вибрацией. На мгновение я просто замерла, чувствуя её, привыкая к этому ощущению, которое когда-то было естественным.

Потом потянулась к косе. Пальцы нашли её сами — так, как находили это движение много раз раньше, ещё тогда, когда связь с Эйвой была чем-то простым и не требующим усилия. Я на секунду задержалась, закрыв глаза, будто давая себе последнее мгновение подумать... и аккуратно соединила.

Сначала была тишина. Глубокая, почти оглушающая, как будто всё вокруг исчезло, оставив меня одну в пустоте. Я резко втянула воздух, пальцы невольно сжались, но я не отстранилась. И в следующее мгновение это изменилось. Я чувствовала тепло. Оно разлилось медленно, начиная где-то глубоко внутри, поднимаясь вверх, захватывая дыхание, грудь, плечи, как будто меня коснулось что-то огромное и одновременно бесконечно мягкое. Что-то... знакомое пришло не сразу, сначала только ощущением — тёплым, почти забытым, как будто меня коснулось что-то родное, не требующее ни защиты, ни усилия. Я не видела — только слушала. Сначала звук был едва различим, как будто издалека, из глубины, куда нельзя дотянуться, и я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не потерять его. Потом он стал ближе и чётче.

Это был детский смех... Мой.

Лёгкий, звонкий, слишком живой для того, чтобы быть настоящим сейчас, и именно поэтому сердце резко сжалось, сбившись с ритма. Я узнала его не сразу — слишком непривычным он был, слишком свободным. И почти сразу за ним — шаги, быстрые, неуклюжие, и мой собственный голос, чуть запыхавшийся, радостный:

— Папа, я тебя догоню!

Тишина не наступила — наоборот, всё стало плотнее, ближе, как будто я стояла прямо там, внутри этого воспоминания, только не видела его. Слова накладывались друг на друга, обрывались, возвращались, и среди них я вдруг услышала её голос — мягкий, тёплый, такой, каким он был только в детстве:

— Осторожно, не беги так быстро...

Я резко втянула воздух, пальцы сжались сильнее, но я не отстранилась, не разорвала связь, потому что знала — стоит только отпустить, и это исчезнет. И сразу же — другой голос, ниже, спокойнее, с едва заметной усмешкой, которую я почувствовала, даже не видя лица:

— Тэй'ана, ты снова поранишься. Будь аккуратнее, пожалуйста...

Смех снова — мой, их, перемешанный, живой, и в этом звуке было столько света, что внутри стало больно от того, насколько это далеко. Я слышала, как они говорят со мной, как будто я всё ещё там, как будто ничего не произошло, и это было самым тяжёлым — и самым тёплым одновременно.

— Эйва всегда слышит, — тихо сказал голос матери, ближе, мягче, как будто она наклоняется ко мне.

— Даже если ты просто думаешь, — добавил отец, чуть тише.

Слова были простыми... Такими, какие я слышала сотни раз и никогда не запоминала, потому что тогда это было естественно — как дыхание, как свет сквозь листья. И именно поэтому сейчас они ударили сильнее всего. Слёзы появились незаметно — сначала просто тепло на коже, потом больше, и я уже не пыталась остановить это. Я стояла, не двигаясь, слушала, впитывала каждое слово, каждый обрывок, каждую интонацию, как будто от этого зависело, останутся ли они ещё на секунду.

Я так скучала. Настолько, что даже не позволяла себе думать об этом. И только сейчас поняла, как сильно.

Распахнув глаза, чтобы увидеть родителей хоть на одно мгновение я вдруг увидела свет... Яркий, теплый, проходящий сквозь листву, запах, который я почти забыла, мягкая земля под ногами, и голос... Сердце сжалось так резко, что стало трудно дышать. И впервые за всё это время не чувствовала, что должна защищаться.

— Она здесь, смотри... — услышала я голос мамы.

— И правда, здесь... Тэй'ана, дочка... — позвал папа. Сердце сорвалось. Я не помнила, как сделала первый шаг, за ним ещё один. А потом побежала. Слёзы уже не сдерживались — я не пыталась. Они просто текли, мешая видеть, сбивая дыхание, и мне было всё равно, потому что они были здесь. Я врезалась в них, почти не останавливаясь, обняла так сильно, как будто боялась, что они исчезнут, если отпущу. Их руки сразу легли на меня — тёплые, настоящие, и это было слишком... слишком. Я опустилась вместе с ними на траву, не размыкая объятий, уткнувшись лицом в плечо мамы, чувствуя, как она гладит меня по волосам, как раньше, и от этого внутри что-то окончательно сломалось — и сразу стало легче.

— Я... — голос сорвался, я даже не смогла договорить.

— Тише, милая, — прошептала она, прижимая меня ближе. — Мы здесь, — папа коснулся моей головы, провёл рукой медленно, спокойно, как будто всё было так, как должно быть.

— Ты так выросла, — сказал он тихо. Я только покачала головой, всё ещё не в силах отпустить их, как будто если перестану держать — всё исчезнет.

— Я... я не... — слова путались, ломались, и я сама не знала, что пытаюсь сказать — оправдаться, рассказать, объяснить. — Простите, я такая плохая... — мама мягко отстранила меня, взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть на неё.

— Тэй'ана, — сказала она тихо, — посмотри на меня. Я подняла взгляд. И в её глазах не было ни страха, ни осуждения, только тепло с которым она всегда смотрела на меня.

— Ты не стала той, кем тебя пытались сделать, — сказала она мягко. — Твои слёзы тому доказательство.

— Но я... — выдохнула я, и голос дрогнул. — Я делала ужасные вещи... я...

— Ты выживала, — спокойно перебил папа. — Это не оправдание. Но и не одно и то же.

— Я должна была... — начала я, но сама не закончила.

— Нет, — тихо сказала мама. Я снова посмотрела на неё. — Ты должна была жить. Всё, что случилось... — она провела пальцами по моей щеке, убирая слёзы. — Это не была ни виной Эйвы. Ни кого-то ещё.

— Это был просто  огонь, — продолжил папа спокойно. — Это природа, понимаешь?. То, что приходит и уходит, независимо от нас.

— Но мы... — голос снова сорвался.

— Мы живём с тем, что нам дано, — мягко сказала мама. — Неся это, но не становясь этим.

— Ты не злая, Тэй'ана, — добавил папа тихо. — Ты просто долго жила там, где нужно было забыть, как быть другой.

Я закрыла глаза. Потому что стало слов слишком... много.

— Я не знаю, как теперь... — прошептала я. Мама чуть улыбнулась, и эта улыбка была той самой — из детства.

— Тебе и не нужно знать всё сразу.

— Для начала, просто сделай один выбор, — пара кивнул.

— Какой? — я медленно подняла на них взгляд. Они переглянулись так, как делали всегда.

— Выбери больше не причинять боль, — сказал он спокойно.

— И доверься тому, что в тебе уже есть, — добавила мама.

— А если я ошибусь?

— Тогда ты просто пойдёшь дальше, — мама наклонилась чуть ближе. Папа коснулся моей руки.

— Ты всё равно будешь жить.

— И будешь счастлива, — сказала мама тихо. — Не сразу, — добавил она, — но будешь.

Я смотрела на них, пытаясь запомнить каждую черту, каждый взгляд, каждое движение. Потому что знала, что это не навсегда. Но впервые за долгое время это не казалось страшным. Потому что теперь я знала — они никуда не исчезли.

Благодарю, Великая Мать... Благодарю Тебя.