Приворот

В пентхаусе Хёнджина было тихо. Дождь за окном кончился, но небо оставалось серым, и в комнаты проникал мутный, больничный свет. Хёнджин сидел на кухне за деревянным столом, положив подбородок на сложенные руки, и смотрел на остывающую чашку зелёного чая. Он не спал всю ночь. Не потому что не мог — демоны спят редко, но могут, если захотят. Просто не хотел. Каждый раз, когда он закрывал глаза, видел лицо Феликса — его заплаканные глаза, его дрожащие губы, его «не подходи».

— Ты вообще пить будешь? — спросил Минхо, сидя напротив. Он тоже не спал — ангелы не нуждаются в сне так часто, как люди, но иногда он отключался на пару часов. Сегодня обошёлся без этого.

— Не хочу, — ответил Хёнджин.

— А зря. Чай полезный. Успокаивает.

— Ты говоришь как моя бабушка.

— У демонов есть бабушки?

— У меня есть Банчан. Это хуже любой бабушки.

Минхо усмехнулся — но усмешка вышла грустной. Он взял свою чашку, отпил маленький глоток. Зелёный чай с жасмином — Сынмин подарил этот сорт на прошлое Рождество, а Минхо прихватил с собой, когда уходил от него. И вот теперь они сидели на кухне у демона и пили ангельский чай. Абсурд.

— Он не придёт сегодня, — сказал Минхо. — Я чувствую.

— Я тоже, — кивнул Хёнджин. — Он злится. И правильно делает.

— Мы заслужили.

— Да.

Они замолчали. Хёнджин поднял голову, посмотрел на Минхо. Тот сидел ссутулившись, обхватив чашку обеими руками, и выглядел не ангелом, а обычным парнем, которого мучает совесть. На лице ещё оставались следы вчерашней драки — бледно-жёлтые синяки, которые исчезнут к вечеру. Хёнджин протянул руку, коснулся пальцами скулы.

— Прошло уже, — сказал Минхо, не отстраняясь.

— Почти, — Хёнджин провёл большим пальцем по коже. — Ещё немного, и не останется ничего.

— Хорошо. Не люблю, когда на меня смотрят как на битое стекло.

— А я люблю, — Хёнджин убрал руку. — Ты красивый даже в синяках. Особенно в синяках. Это придаёт тебе человечности.

— Ангелы не хотят быть человечными.

— Врёшь. Хотят. Все хотят. Иначе зачем вы спускаетесь на землю, надеваете джинсы и пьёте зелёный чай?

Минхо не ответил. Он поставил чашку, посмотрел в окно. За стеклом плыл город — серый, мокрый, чужой. Где-то там, среди этих улиц, брёл Феликс. Один. С разбитым сердцем. И Минхо ничего не мог с этим поделать.

— Хёнджин, — сказал он вдруг. — Я должен кое-что сказать. Ты не перебивай.

— Слушаю.

— Я понял это сегодня ночью. Пока лежал на твоём диване и слушал, как ты ворочаешься в спальне. Я думал о Феликсе. О том, как он улыбается, когда никто не видит. О том, как он морщит нос, когда Джисон падает на него. О том, как он сжимает кулаки, когда злится. Я люблю его. Эгоистично, исступлённо, наперекор всем правилам.

— Я знаю, — тихо сказал Хёнджин.

— А потом я подумал о тебе, — Минхо повернулся, посмотрел демону прямо в глаза. — О том, как ты флиртуешь со мной в самых неподходящих местах. О том, как ты спас Феликса. О том, как ты убираешь квартиру, когда тебе грустно. О том, как ты носишь эту идиотскую пижаму и смотришь дорамы, потому что боишься одиночества.

— Я не боюсь.

— Боишься. Как и я. Как и все мы.

Хёнджин хотел возразить, но Минхо не дал.

— Я люблю тебя, — сказал ангел. — Это неправильно. Это нечестно по отношению к Феликсу. Я должен любить только его. Я обязан любить только его, потому что он человек, он хрупкий, он заслуживает всего самого лучшего. А я вместо этого сижу на кухне у демона, пью чай и признаюсь ему в любви.

— Значит, никакой ошибки, — Хёнджин подался вперёд. — Ты не можешь контролировать, кого любить. Ни ты, ни я, ни даже Феликс. Любовь — это не приказ.

— Но это больно, — Минхо сжал чашку так, что она чуть не треснула. — Ему больно. Ему было больно смотреть на нас. Ты видел его лицо?

— Видел. И мне тоже было больно. Но если мы продолжим врать себе и ему, станет только хуже.

— Что ты предлагаешь?

— Сказать ему правду, — Хёнджин встал, обошёл стол, сел на стул рядом с Минхо. — Встретиться втроём и поговорить. Без криков, без слёз (ну, почти без слёз). Объяснить, что мы чувствуем. Спросить, что чувствует он. И попробовать найти выход.

— А если выхода нет?

— Тогда разойдёмся. Но хотя бы попробуем.

Минхо молчал. Он смотрел на свои руки — на них всё ещё были следы вчерашней крови (чужой, ангельской, но всё равно). Он чувствовал себя ничтожеством. Ангел, который предал человека ради демона. Предатель. Отступник. Но в груди, где должно быть пусто, жило тепло — такое тёплое, что хотелось плакать.

— Хёнджин, — сказал он шёпотом. — Поцелуй меня. По-настоящему. Не раны, не щёки. Просто поцелуй.

— Ты уверен? — спросил демон.

— Нет. Но хочу.

Хёнджин наклонился, коснулся губами губ Минхо. Легко, почти невесомо. Минхо ответил — неумело, потому что ангелы не целуются, но он учился. Прямо здесь, на кухне, под серым небом, пока в городе брёл разбитый человек, которого они оба любили.

Поцелуй был не страстным, не жадным. Скорее прощальным — или, наоборот, обещающим. «Я здесь», — говорил он. «Я тоже», — отвечал другой.

Они отстранились. Лбы коснулись друг друга. Дыхание смешалось.

— Это неправильно, — прошептал Минхо, не открывая глаз.

— Всё правильно, — так же тихо ответил Хёнджин. — Всё, что есть между нами, — правильно. Просто нужно время, чтобы это понять.

— А Феликс? Он поймёт?

— Он умный. Он поймёт. Может, не сразу. Может, через боль. Но поймёт.

Хёнджин поцеловал его ещё раз — в уголок губ, в щёку, в висок. Минхо сидел не двигаясь, позволяя это тепло. Впервые за много лет он не чувствовал себя одиноким. Даже когда Феликс был рядом, в душе оставалась пустота — страх, что человек смертен, что он уйдёт, что ангел останется один. С демоном страха не было. Демоны не умирают. По крайней мере, не от старости.

— Хёнджин, — сказал Минхо. — А если мы трое... если попробуем быть вместе? Не так, как в дорамах, где все страдают по одному. А по-настоящему. Вместе.

— Ты предлагаешь отношения втроём? — Хёнджин усмехнулся, но в глазах заплясали искры. — Ангел, демон и человек. Звучит как начало плохого анекдота.

— Или хорошей жизни.

— Я не против. Но решать не нам. Решать Феликсу.

— Я знаю. Поэтому я написал ту записку. И надеюсь, что он скоро придёт.

— Придёт, — Хёнджин взял его за руку, сплёл пальцы. — Он сильный. Сильнее, чем думает.

Они сидели на кухне, держась за руки, и смотрели, как серое небо за окном начинает светлеть. Где-то там, в общаге, Феликс просыпался на диване у вампира. Где-то в университете Сынмин передавал записку. Где-то Чонин спасал его от хулигана.

— Знаешь, — сказал Минхо. — Я бы хотел, чтобы время остановилось. Прямо сейчас.

— Да ну. Ты бы не выдержал. Ты слишком активный для стоп-кадра.

— Это ты активный. Ты флиртуешь даже с врагами.

— Ты не враг. Ты — тот, кто меня бесит. Это другое.

— Любовь?

— Возможно.

Хёнджин поцеловал его в лоб, встал, подошёл к окну. За стеклом отражалась его фигура — розовая пижама, растрёпанные волосы, хищная улыбка. Рядом, на стуле, сидел ангел, который только что признался ему в любви.

— Слушай, — сказал Хёнджин. — А что, если мы позвоним Феликсу? Сейчас. Спросим, как он.

— Он не ответит.

— А вдруг?

— Не ответит, — повторил Минхо. — Я чувствую. Ему нужно время. День, два. Может, неделя.

— А если он никогда не вернётся?

— Вернётся. Он тоже любит. И он не умеет держать зло долго.

Хёнджин вздохнул. Вернулся к столу, сел напротив Минхо. Взял свою чашку — чай давно остыл, стал горьким и противным.

— Тогда будем ждать, — сказал он. — У нас есть вечность.

— У меня есть вечность, — поправил Минхо. — У Феликса — нет.

— Поэтому и нельзя тянуть. Но и давить нельзя.

— Ты прав.

Они замолчали. С каждым часом, с каждой минутой их ожидание становилось тяжелее. Оба знали: Феликс придёт. Не сегодня, так завтра. И тогда начнётся самый трудный разговор в их жизни. Разговор, который решит всё.