Приворот

Чанбин не спал.

Он лежал на своей узкой кровати, уставившись в потолок, и слушал, как за стеной сопит Феликс. Младший брат ворочался во сне, иногда бормотал что-то невнятное, а пару раз выдал чёткое: «Джисон, блядь, убери свои локти». Видимо, во сне ему снова кто-то падал на голову.

Чанбин усмехнулся в темноте. Он бы хотел так же — просто спать, видеть дурацкие сны, ворчать на друзей. Но у ангелов, даже падших, сон — это не отдых, а скорее медленная пытка воспоминаниями.

Он перевернулся на бок. Часы на тумбочке показывали 2:47.

— Не спится, — сказал он в пустоту. Пустота не ответила, но он и не ждал.

Жизнь — странная штука. Особенно когда тебе пять тысяч лет, из которых четыре с половиной тысячи ты был ангелом на небесах, потом пятьсот лет мотался по разным измерениям в статусе «падший», а последние двадцать лет прикидываешься обычным человеком, братом студента, который умудрился приворожить демона.

Чанбин сел на кровати, провёл рукой по лицу. Борода уже отросла — надо бы побриться, но лень. Он вообще стал ленивым после падения. На небе было по-другому: дисциплина, графики, плановые совещания по спасению душ. А здесь — кури, пей кофе, слушай, как соседи сверху делают ремонт в три часа ночи. Свобода, блядь.

Он аккуратно встал, чтобы не скрипеть половицами. Феликс за стеной всхлипнул во сне и выдал:

— Хёнджин, убери пони...

— Ебануться, — прошептал Чанбин и покачал головой.

Младший брат влюблён в демона, который носит розовую пижаму с пони. А сам Чанбин когда-то охранял врата рая и командовал легионом крылатых воинов. Как низко они пали — и оба.

Он вышел на кухню. В темноте нашарил пачку сигарет — «Парламент», синие, с ментолом. Ангелы не курят. Человеки курят. Падшие ангелы курят как паровозы, потому что им уже всё равно. Чанбин открыл балконную дверь, шагнул в ночную прохладу.

Город внизу светился витринами круглосуточных магазинов и редкими фарами такси. Кто-то гулял, кто-то плакал, кто-то убивал и предавал, а где-то в пентхаусе демон, наверное, смотрел очередную дораму и пил виски.

Чанбин закурил. Глубоко затянулся, выпустил дым в небо. Небо было чёрным, без звёзд — облака закрыли. Или ангелы наверху специально выключили подсветку, чтобы он не смотрел туда с тоской.

— Не дождётесь, — сказал он сигарете и затянулся снова.

Воспоминания нахлынули сами собой. Чанбин не любил думать о прошлом — оно было слишком светлым. Там, на небесах, он был Чаном — ангел второго ранга, хранитель ветров. Его крылья были белыми с золотым отливом, и когда он расправлял их, люди внизу принимали это за северное сияние. Он летал над горами, над морями, следил за порядком в атмосфере. Никаких проблем, никаких сомнений. Только обязанности, приказы и тихая радость от того, что ты часть чего-то великого.

А потом он задал вопрос. Всего один.

«Почему мы не можем любить?»

Ему не ответили. Ему сказали: «Это не по правилам». Он спросил: «А кто создавал правила?» Ему сказали: «Молчи и делай, что велят». Он не замолчал. Он начал спорить. Сначала тихо, потом громче. Потом его лишили права появляться на общих собраниях. Потом забрали легион. Потом — крылья.

Падение было не быстрым. Не как в книжках — «сверкнул и упал». Нет, оно длилось дни. Чанбина  выдернули из небесного эфира, поставили на край облака и сказали: «Иди. Ты больше не наш». Он пошёл. Шагнул в пустоту и летел вниз три дня. Ветер раздирал лицо, слёзы замерзали на щеках. Он молил о пощаде — не потому что боялся смерти, а потому что не понимал, за что. Любовь — это грех? Желание быть ближе к кому-то — преступление?

Ему не ответили. Он упал на землю. Не разбился — ангелы не разбиваются, даже падшие. Просто лежал в грязи, смотрел в небо и чувствовал, как из него уходит что-то важное. Свет. Тепло. Имя.

Он стал никем. Просто существом без крыльев, без дома, без цели. Скитался по миру, пил, дрался, пробовал забыть. Не забывалось.

А потом, через несколько сотен лет, он встретил одну женщину. Человека. Она была старой, больной, но в её глазах горел такой свет, какого у него не было даже в лучшие небесные времена. Она сказала: «Ты несчастен. Я вижу. Хочешь, я поделюсь с тобой своим теплом?» Он сказал: «Ты не понимаешь, кто я». Она ответила: «А какая разница?»

Она дала ему имя — Чанбин. Она научила его смеяться по-настоящему, а не иронично. Она показала, что можно любить без правил, без разрешений, просто так. Он прожил с ней десять лет — крошечный миг по его меркам. А когда она умерла, он плакал впервые в жизни.

Потом нашёл её новое воплощение — девочку, которая родилась через год. Эта девочка выросла, стала женщиной, вышла замуж и родила сына. Чанбин следил за ней издалека. А когда у неё родился второй ребёнок — тот самый Феликс — он понял, что не может больше просто смотреть. Он ворвался в их жизнь, представился дальним родственником, помогал, возился с малышом. И как-то незаметно стал старшим братом. Не по крови, а по духу. И это было единственное, что имело значение.

— Заебись, — сказал Чанбин сигарете, догоревшей до фильтра. — Размяк как баба.

Он затушил бычок в пепельнице, закурил новую. Глаза щипало — то ли от ветра, то ли от воспоминаний.

В пакете на кухне зашуршало. Чанбин обернулся — нет, мышь, показалось. Или Феликс опять собирался на кухню за водой. Он прислушался. Брат за стенкой снова ворчал на кого-то во сне:

— Джисон, если ты ещё раз упадешь на меня... я тебя... привяжу к батарее...

Чанбин улыбнулся. Вот она, жизнь. Не небеса, конечно, но здесь было тепло. Здесь был тот самый свет, который он искал.

Он докурил, зашёл в комнату, накрыл Феликса сползшим одеялом. Тот что-то пробурчал, повернулся на другой бок и затих.

— Спи, мелкий, — шепнул Чанбин. — Твой ангел (бывший) рядом.

---

Тем временем в пентхаусе Банчана тоже не спали.

Хёнджин приехал к брату около часа ночи, когда понял, что Минхо бесследно исчез, а Феликс уже дома (Чанбин прислал сообщение, что брат в безопасности). Искать ангела дальше не имело смысла — крылатый идиот явно спрятался у кого-то из своих. Хёнджин не был ревнивцем, но осадок остался. Чтобы не тупить, он набрал брата.

— Я еду к тебе.
— О! — обрадовался Банчан. — У тебя проблемы? Или просто хочешь посмотреть со мной лакорн?
— Просто лакорн. И вино. Много вина.
— Ты разбит, братишка. Я куплю самые дорогие закуски.

И вот теперь Хёнджин сидел на белом кожаном диване, держал в одной руке бокал с красным вином, в другой — тарелку с пармской ветчиной и дыней, а на огромном экране телевизора разворачивалась очередная лако-драма.

Тайский лакорн, если кто не в курсе, — это как дорама, только ещё более безумный сюжет. Здесь были брачные контракты, подмены детей, проклятия, близнецы, ревнивые любовницы и обязательная сцена падения с лестницы в первой серии.

Банчан сидел рядом, поджав ноги, и комментировал каждый поворот сюжета:

— Смотри, смотри! Она сейчас узнает, что её жених — брат её лучшей подруги, которая на самом деле её сестра-близнец, потерянная в детстве! А этот парень — демон, но никто не знает! А она думает, что он принц! Гениально!

— Гениально, — эхом повторил Хёнджин и отхлебнул вина.

Он почти не смотрел на экран. Он думал о Минхо. О том, как тот покраснел, когда Хёнджин схватил его за талию. О том, как злился. О том, как убегал. О том, как его чуть не сбила машина — и он даже не моргнул.

— Ты не слушаешь, — обиженно сказал Банчан.

— Слушаю.

— Повтори, что сейчас сказал герой?

— Он сказал: «Я не достоин твоей любви, потому что я монстр».

— Это было три серии назад, — Банчан опустил бокал. — Ты вообще здесь? Или ты снова в своих мыслях улетел к ангелу?

Хёнджин вздохнул. Поставил бокал и тарелку на стол.

— Я не понимаю, что происходит, хён. Он меня бесит. Но я хочу его дразнить. Я хочу, чтобы он злился, потому что тогда он живой. А когда он холодный и молчит — мне хочется его разбудить. Или придушить. Не пойму.

— Это любовь, — сказал Банчан с хитрой улыбкой. — Ты влюбился в ангела.

— Я влюбился в Феликса.

— В обоих, — Банчан откинулся на спинку дивана. — Ты влюбился в человека и в ангела одновременно. И теперь страдаешь, потому что не можешь выбрать.

Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но потом закрыл. Потому что брат, сволочь, был прав.

— И что мне делать?

— Ничего, — философски ответил Банчан. — Страдать и наблюдать. Всё решится само. Как в хорошем лакорне: сначала страдания, потом драка, потом неожиданная смерть кого-то из второстепенных персонажей, потом счастливый финал.

— У нас нет второстепенных персонажей.

— Есть. Я, например, — Банчан похлопал себя по груди. — Я умру красиво, под дождём, с бокалом вина в руке.

— Ты бессмертный.

— Это лакорн, брат. Здесь все бессмертны, пока не наступит финал.

Они замолчали. На экране героиня рыдала на коленях, герой сжимал кулаки, а оператор делал драматичный наезд на их лица.

— Ладно, — сказал Хёнджин, беря бокал. — Давай досмотрим. Но если этот мудак её бросит — я выключу.

— Не бросит. Они поженятся в двадцатой серии.

— В двадцатой? Сколько там всего?

— Тридцать две.

— Блядь.

Банчан засмеялся и ткнул брата локтем.

— Ты ещё не знаешь тайских лакорнов, братишка. Там разрыв происходит на двадцать восьмой серии, потом четырнадцать серий флешбэков, потом счастливый конец. Это искусство.

— Это издевательство.

— Это жизнь.

Они выпили за жизнь. Вино было терпким, сладковатым, с нотками дуба. Хёнджин почувствовал, как алкоголь разливается по венам, чуть притупляя тревогу. Но мысли о Минхо и Феликсе никуда не делись. Они просто стали тише.

Банчан, воспользовавшись паузой, поставил на паузу лакорн и повернулся к брату.

— Слушай. А этот Чанбин... брат Феликса... он ведь не простой человек?

Хёнджин удивился вопросу.

— Почему ты спросил?

— Чую, — Банчан постучал себя по носу. — От него пахнет небом. Не как от Минхо или Сынмина, а по-другому. Горелым. Будто он когда-то был ангелом, но его поджарили и бросили.

— Ты ебанутый, — сказал Хёнджин, но сам задумался. Действительно, от Чанбина иногда веяло странным запахом — озона и пепла. Как от старого пожарища, где когда-то сверкали молнии.

— Проверь, — посоветовал Банчан. — Это может быть важно. Если он бывший ангел, то он опасен. Или полезен. Или просто грустный дядька с сигаретой.

— Ты сам грустный дядька с лакорнами.

— Я весёлый дядька. И я плачу только над красивыми сценами.

На экране снова заиграла музыка — очередная трагическая сцена. Банчан нажал play и уставился в телевизор, не забывая откусывать виноград. Хёнджин смотрел на него и думал о том, что, возможно, его брат не так уж и туп. Возможно, в этом безумном мире, где ангелы ревнуют, демоны носят розовую пижаму, а падшие небожители становятся старшими братьями, есть какой-то скрытый смысл.

Или его нет. И это тоже смысл.

Они просидели до четырёх утра. Досмотрели до восьмой серии, где героиня наконец поцеловала героя (но тут же упала с лестницы, потому что без этого никак). Банчан пустил слезу, Хёнджин налил ещё вина.

— Я пойду, — сказал демон, когда за окном начало сереть.

— Оставайся. Диван раскладывается.

— Нет. Мне нужно проверить Феликса.

— Любовь, — вздохнул Банчан. — Ладно, иди. Но если встретишь того ангела — передай ему привет.

— Какой?

— Который краснеет.

Хёнджин усмехнулся, надел куртку, вышел. В лифте он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.

— Минхо, ты идиот, — сказал он тихо. — И я идиот.

Лифт поехал вниз, унося его в серое утро, где где-то курил на балконе падший ангел в обличье студента, где спал человек с браслетом на руке, и где воздух пах дождём и сигаретами.