24 глава
Бабушка и Селена – помощь с именами
Через день после того, как мы узнали пол, к нам в пентхас нагрянули бабушка и Селена. У бабушки в руках был огромный фолиант «Современные имена и их значения», у Селены — планшет с открытыми вкладками «Топ-100 необычных имён».
— Садись, внучка, — бабушка Джинни Александровна водрузила книгу на кофейный столик. — Говорят, вы уже выбрали? Александр, Николас и Виктория? Хорошие имена, серьёзные. Но нам нужно подобрать вторые имена. И домашние прозвища.
— И проверить, чтобы инициалы не были обидными, — добавила Селена. — А то знаете, как бывает: А. Н. В. — звучит как «ангел». А если переставить? Но вы не переставите. Я уже посмотрела по гороскопу: водолеи, все трое, так что им подойдут имена свободные, творческие.
Эндрю сидел в кресле с видом генерала на совещании.
— Я предлагаю для Александра второе имя Роберт — в честь моего деда. Для Николаса — Уильям, это семейное имя со стороны матери. А для Виктории — Александровна? Или Элен? Это будет её среднее имя — в честь матери.
— Виктория Элен Хилз — звучит, — кивнула бабушка. — А вот Александр Роберт и Николас Уильям — слишком длинно для мальчишек. Пусть будут Саша и Ник дома. А официально — как положено.
— Саша и Ник? — переспросил Эндрю. — Саша — это русская версия?
— Моя внучка наполовину русская, так что пусть будет. А девочку вы будете звать Вики или Тори.
— Тори, — решил Эндрю. — Как британский премьер. Пусть растёт сильной.
Я засмеялась.
— Вы обсуждаете имена так серьёзно, будто контракт на миллион подписываете.
— Это важнее контракта, — сказала бабушка. — Имя — это судьба.
Мы провели три часа, перебирая варианты. В итоге утвердили:
· Александр Роберт Хилз — домашнее Саша.
· Николас Уильям Хилз — домашнее Ник.
· Виктория Элен Хилз — домашнее Тори.
Селена записала их на листок каллиграфическим почерком и прикрепила к холодильнику магнитом.
— Теперь вы официально родители, — сказала она. — Можете рожать.
День родов
Тридцать седьмая неделя. Живот был огромным — я шла как корабль, а Эндрю ходил за мной на цыпочках, ловя каждое моё движение. Врачи сказали, что с тройней редко донашивают до сорока недель, и назначили плановое кесарево сечение на утро.
Ночь перед родами я почти не спала. Эндрю лежал рядом, гладил мой живот и тихо говорил что-то детям: «Завтра увидим вас. Не пугайтесь, там светло. И там есть я и мама».
— Ты с ними разговариваешь как с иностранцами, — улыбнулась я.
— Они ещё не знают наш мир. Придётся объяснять.
В семь утра мы были в клинике. Бабушка и Селена ждали в холле, Брайн примчался из универа, Хью прислал видеосообщение с криками «Я стану крёстным!». Эндрю переоделся в хирургическое бельё (ему разрешили присутствовать) и держал меня за руку, пока анестезиолог ставил эпидуральную.
— Я боюсь, — призналась я.
— Я тоже, — ответил он. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.
Операционная сияла белым светом. Доктор Рид что-то говорил медсёстрам, я слышала звон инструментов, но ничего не чувствовала ниже пояса. Эндрю сидел у моего изголовья, гладил мои волосы.
— Первый! — сказал доктор. — Мальчик. Крик!
Крик — громкий, требовательный, прекрасный. Я заплакала.
— Второй! Мальчик. Тоже голосистый.
Ещё один крик, чуть ниже тоном.
— Третий! Девочка. Ах, какая красавица!
Тори закричала тоньше братьев, но не менее звонко. Эндрю поцеловал меня в лоб и перевёл дыхание.
— У нас трое. Трое, Элен.
Медсёстры показали нам малышей — красных, сморщенных, с закрытыми глазками, но совершенно идеальных. Я дотронулась до щеки Саши, и он повернул головку на мой палец. Ник и Тори — чуть позже, завернутые в синие и розовое одеяла.
В этот момент я поняла, что моё сердце расширилось ровно на три размера. И в нём поселились они.
Первые дни с тройняшками
Первые сутки мы провели в палате интенсивной терапии — малыши родились чуть раньше срока, но врачи сказали, что они здоровы и крепки. Эндрю почти не спал. Он сидел в кресле между тремя прозрачными кювезами и читал им вслух «Винни-Пуха» — самую мирную книгу, которую нашёл в больничной библиотеке.
— Пусть привыкают к моему голосу, — сказал он.
На второй день нас перевели в обычную палату, и начался хаос. Три малыша требовали есть в разное время, но стоило одному заплакать, как двое других подхватывали. Молочная смесь, пелёнки, бесконечные «агу» и срыгивания. Я чувствовала, что тону, но Эндрю был рядом.
— Я нанял двух ночных нянь, — объявил он на третий день. — Ты не робот. И я тоже. Они будут помогать с кормлениями.
— Ты их уже нанял?
— Ночью, пока ты спала. Звонил в агентство.
Я хотела возмутиться — и не стала. Потому что в четыре утра, когда Ник и Тори плакали одновременно, а Саша решил, что тоже хочет есть, я поняла: помощь не помешает.
Через неделю мы вернулись домой. Детская комната была готова: три кроватки, три качалки, три шкафчика с именами, вырезанными на дереве. Бабушка с Селеной уже наводили там порядок.
— Ой, какие пупсики! — бабушка расплакалась, увидев Тори. — Точёная, как ты в детстве.
— А Саша — вылитый Эндрю, — заметила Селена. — То же нахмуренное лицо. А Ник — я не знаю, похож на нашего дядю Чарльза.
Первый месяц был марафоном. Мы с Эндрю спали урывками, сменяя друг друга. Однажды утром я нашла его спящим на пуфе между тремя кроватками — он держал за ручки Сашу и Ника, а Тори лежала у него на груди.
Я сфотографировала. И сделала это фото заставкой телефона.
— Ты невыносим, — прошептала я, поправляя одеяло.
— Ты говорила это вчера, — пробормотал он сквозь сон. — И полгода назад. И на свадьбе.
— И скажу ещё много раз.
На пятый неделе малыши начали улыбаться. Сначала Саша — мне, когда я взяла его на руки после кормления. Потом Тори — Эндрю, она смотрела на него и растягивала губы в беззубой улыбке. Ник улыбнулся последним, но зато своей улыбкой рассмешил всю семью.
Однажды вечером, когда дети уснули, мы с Эндрю сидели на кухне, пили чай, и я смотрела на него — уставшего, счастливого, с тёмными кругами под глазами.
— Представляешь, — сказала я, — ещё год назад я мокла под дождём, а какой-то нахальный миллиардер чуть не сбил меня на машине.
— Этот нахальный миллиардер сейчас меняет подгузники троим детям, — усмехнулся он. — И ни о чём не жалеет.
— И я ни о чём не жалею, — я положила голову ему на плечо.
В детской послышался слабый писк — проснулась Тори. Эндрю вздохнул, встал.
— Идём, маленькая принцесса, папа идёт.
Я смотрела, как он идёт по коридору, и чувствовала — это и есть счастье. Не шумное, не богатое, не фотографируемое для журналов. Простое. Настоящее. На троих малышей и на двоих взрослых, которые нашли друг друга под холодным осенним дождём.