Смотри на меня

  В дешевых любовных романах, которые иногда попадаются на заправках — с полуголыми шотландцами на обложках, — влюбленность описывают как фейерверк. Один взгляд через комнату, вспышка искры, бабочки в животе, драматичная пауза... Титры. В моей жизни всё прозаичнее до скрежета зубов. Симпатия рождается не из романтики. Она прорастает сквозь асфальт будней, питаясь запахом дешевого медицинского антисептика, болью в затекшей шее от сна на заднем сиденье Импалы и бессонницей под чужие ритмичные стоны за тонкой фанерной перегородкой мотеля.

      Мое падение не было внезапным обрывом, с которого я рухнула в бездну чувств. Оно напоминало методичную пытку. Четыре точных удара молотком по сваям моего здравомыслия, которые выбивали опоры одну за другой, пока вся конструкция не завалилась набок прямо к ногам Сэма Винчестера.

      Люди ищут родственные души среди звезд и поэзии. Охотники находят их в грязи. Когда кто-то держит твою разорванную артерию пальцами, чтобы ты не истекла кровью за секунды, грань между «спасителем» и «единственным» стирается безвозвратно. Мы живем в мире, где нежность всегда идет рука об руку со смертью. Поэтому моя любовь пахнет не розами или лавандой. Она пахнет мокрой шерстью, пороховой гарью, старым винилом салона Шевроле и тем самым тошнотворно-сладким ароматом перекиси водорода, который теперь навсегда ассоциируется у меня только с одним человеком.

      Первый удар был нанесен ревностью — глухим, иррациональным желанием пробить кулаком стену, когда услышала его голос в чужих объятиях.

      Второй — страхом, ледяной иглой в позвоночник, когда поняла, что физически не смогу дышать, если эти руки перестанут двигаться.

      Третий — уютом, предательским ощущением дома там, где быть просто не должно: на заднем сиденье машины, полной оружия и призраков прошлого.

      И четвертый — злостью. Самой честной эмоцией из всех. Желанием стереть эту мученическую складку с его лба не поцелуями, а хорошим ударом в челюсть, потому что никто, черт возьми, не имеет права заботиться обо мне так сильно, делая меня при этом такой уязвимой.

      Это была не химия. Это была физика. Закон всемирного тяготения Сэмюэля Винчестера. Чем сильнее он пытался оттолкнуть меня ради моего же блага, выстраивая стены из правил и фраз «будь благоразумна», тем неотвратимее меня притягивало к нему.

      Удар первый: Ревность (Тонкие стены) Шривпорт. Мотель «Санрайз». Полвторого ночи.

      — ...и тут эта псина поворачивает голову, а глазницы-то пустые! — гудел голос Дина с соседней кровати. — Прикинь, Джун? Голова есть, а глаз нет. Жуть.

      Я натянула колючее шерстяное одеяло до самого носа, вжимаясь щекой в жесткий матрас. Дин травил очередную байку про призрачную собаку, пытаясь заполнить густую южную ночь хоть какими-то звуками. Сон не шел. Он сбежал от меня еще час назад, когда кондиционер начал издавать предсмертный хрип.

      За тонкой фанерной перегородкой соседнего номера кто-то сдавленно хихикнул. Женский голос. Высокий, жеманный. «Пожалуйста, пусть это будет просто телевизор», — мысленно взмолилась я, плотнее зажмуриваясь. Но телевизоры в таких дырах обычно шипят помехами или транслируют круглосуточных проповедников, а не смеются женскими голосами в полвторого ночи.

      А потом раздался его голос. Сэм.

      Внутри меня всё замерло. Я сотни раз слышала этот тембр. Когда он бинтовал мне разбитые костяшки после драки с оборотнем в Висконсине — тогда его пальцы были удивительно нежными для человека, который только что размозжил череп твари прикладом. Когда уговаривал съесть остывшую лазанью прямо из картонной коробки, пока Дин где-то шлялся по барам, рискуя нарваться на демонов. Я думала, это просто... забота. Голос-утешение. Звуковая анестезия.

      Но сейчас тот же самый бархатный рокот лился из-за стены, обращенный к какой-то рыжей девчонке-барменше, чей визгливый смех мы слышали вечером в дайнере. Он звучал ниже. Интимнее. И когда ритмичный, влажный скрип пружин чужой кровати смешался с тихим, почти мурлыкающим смехом самого Сэма, внутри меня что-то оборвалось с сухим треском гнилого дерева.

      Это была не ревность в классическом понимании. Это было чувство вторжения. Наглого, бесцеремонного грабежа средь бела дня. Эта рыжая девица украла мой личный звук. Тот самый обертональный ряд, которым Сэм успокаивал меня, когда у меня поднималась температура после неудачного соляного круга. Который предназначался для того, чтобы сказать: «Мы дома, мышонок, спи».

      Мне захотелось вскочить, подлететь к этой тонкой стене и со всей силы ударить кулаком в дешевый гипсокартон. Не чтобы прекратить их веселье — хотя боги знают, как сильно мне хотелось заткнуть ту девушку навсегда. А чтобы пробить эту преграду. Чтобы напомнить: Я здесь. Я ближе. У меня есть эксклюзивная лицензия на то, чтобы слышать тебя таким.

      Осознание того, кому на самом деле принадлежит этот голос, обожгло горло кислотой. Желудок скрутило спазмом зависти. Я села на кровати, подтянув колени к груди, обхватив их руками, словно пыталась удержать себя от распада на атомы.

      Дин продолжал бубнить свою историю, абсолютно глухой к тому землетрясению, которое только что произошло со мной. Он хлопнул ладонью по покрывалу кровати, имитируя выстрел дробовика:

      — БДЫЩЬ! И мозги по всему лобовому!

      А за стеной Сэм Винчестер тихо засмеялся в ответ на какую-то реплику незнакомки. И этот короткий звук сказал мне гораздо больше, чем все слова братьев вместе взятые: место рядом с ним уже занято. И сегодня ночью оно находится в номере 12-Б.

      Удар второй: Забота (Перевязочная) Мэн. Разгромленный трейлер на окраине леса.

      Дождь хлестал по металлической крыше с такой силой, что казалось, мы сидим внутри пустого барабана стиральной машины. Воняло мокрой псиной, гниющим деревом и кровью. Моей кровью. Гуль распорол мне предплечье до кости — глубокий, рваный порез от локтя почти до запястья. Кровь толчками выходила наружу, впитываясь в рукав моей фланелевой рубашки.

      — Черт... Дин, тащи аптечку! — рявкнул Сэм откуда-то из темноты кухни, пока я зажимала рану ладонью. Ладонь тут же стала скользкой и горячей.

      Братья двигались как единый механизм: грохот посуды, шипение зажигалки, щелчок пряжки сумки. Но когда они вернулись, разница была колоссальной. Дин швырнул на пол старую металлическую коробку с красным крестом. Он выглядел так, словно опоздал на распродажу — раздраженный, суетливый.

      — Ну ты даешь, мелкая, — буркнул он, присаживаясь на корточки рядом, но всё же соблюдая дистанцию в пару футов, чтобы не испачкать свои джинсы. — Нашла с кем играть в салочки. На вот, прижми. И перестань смотреть на меня такими глазами, будто тебя уже хоронят. До свадьбы заживет.

      Он кинул мне грязное полотенце. Никакой помощи, только сухие команды. Для него это был просто вторник. Очередная дыра в очередном стажере.

      Сэм действовал иначе. Он молча опустился передо мной на колени прямо в липкую лужу на линолеуме. Его широкие плечи загородили тусклую желтую лампочку под потолком, бросив на мое лицо спасительную тень. От него пахло пороховой гарью и дождем.

      — Давай сюда, — его голос прозвучал низко, вибрируя где-то у меня в грудине. Не приказ. Констатация факта.

      Я попыталась разжать пальцы, которыми мертвой хваткой вцепилась в свой бицепс, но мышцы свело судорогой паники.

      — Больно, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. Перед глазами всё плыло от адреналина.

      — Знаю, мышка. Терпи. Уже скоро, — ответил он, и его большая теплая ладонь накрыла мою ледяную руку, аккуратно, палец за пальцем, разжимая захват.

      А потом пришел огонь. Когда смоченный в перекиси тампон коснулся обнаженного мяса, боль взорвалась белым светом. Меня подбросило на месте. Слезы сами собой брызнули из глаз, обжигая щеки. Я вскрикнула, пытаясь вырвать руку, но Сэм держал стальной хваткой. Не причиняя боли, нет — просто не давая мне покалечить себя еще сильнее в агонии.

      — Дыши, — приказал он прямо мне в макушку. Его дыхание шевелило влажные волосы у моего виска. — Вот так. Выдох.

      Он работал быстро. Ни одного лишнего движения. Ватный тампон летел в сторону, сменяясь новым. Промокнуть. Смазать. Забинтовать. Его длинные пальцы, привыкшие ласкать гриф старой гитары и курок кольта, сейчас двигались с пугающей точностью нейрохирурга. Он даже не поморщился, когда моя кровь капнула ему на костяшки.

      Флакон со спиртом закончился слишком быстро. Сэм потянулся за бинтом, и в этот момент его тело качнулось на неудобных коленях. Его большой палец случайно мазнул по нежной коже внутреннего сгиба моего локтя — там, где пульс бился у самой поверхности, где кожа тоньше бумаги. Это касание длилось долю секунды. Оно не было частью перевязки. Это была чистая физиология — инстинктивная попытка успокоить.

      И в ту секунду холодный ужас прошил мой позвоночник ледяной иглой, выбив остатки боли от перекиси. Мне стало плевать на гуля, который наверняка ошивался где-то во дворе. Мне стало плевать на охоту, на ливень и на то, что мы застряли в этом гребаном трейлере без связи. Меня сковал первобытный, животный страх при одной мысли, что эти руки могут повиснуть плетью. Что свет в этих карих глазах может погаснуть навсегда, оставив мир в вечной темноте.

      Я смотрела на его склоненную голову. На то, как сосредоточенно сошлись брови над переносицей. Как ходят желваки на скулах, когда он затягивает узел повязки чуть туже, чем нужно. «Если он умрет, я сойду с ума», — пронеслось в голове с кристальной ясностью. Это была не дружба. Это была констатация биологического факта. Моя центральная нервная система отказывалась функционировать в мире, где нет этого человека.

      — Всё, — наконец сказал он, обрезая бинт зубами и закрепляя конец. Он откинулся на пятки, тяжело дыша, и посмотрел на свою работу. А затем поднял глаза на меня. В них плескалось столько глухой, звенящей тревоги, что у меня перехватило горло. Он боялся. За меня.

      — Жить будешь? — усмехнулся он уголком губ, пытаясь разрядить обстановку, но улыбка вышла натянутой. Маска «заботливого старшего» дала трещину, и сквозь неё проглянуло что-то дикое, собственническое.

      Я смогла лишь судорожно кивнуть, глядя, как капли дождя сбегают по его шее, исчезая за воротником футболки. Мир сузился до размеров этой раны на моем плече и его рук. В тот момент, сидя на холодном полу разгромленного трейлера, воняющего смертью, я поняла страшное: Я хочу умереть раньше него.

      Потому что мир, в котором больно Сэму Винчестеру, существовать не должен.

Удар третий: Близость (Синдром Импалы) Трасса 66. Оклахома. Глубокая ночь.

      Старая Импала глотала милю за милей, рассекая темноту единственным лучом фар. Сэм был у руля — его профиль освещался зеленоватым светом приборной панели. Он выглядел древним духом дороги, если бы не приоткрытый рот и тихий свистящий храп, который вырывался в такт гитарному соло из колонок. Я видела только его коленку, обтянутую потертым денимом, и длинные пальцы, спокойно лежащие на нижней части руля. Между нами была пропасть шириной в коробку передач и спящего старшего брата.

      А вот спать Дину сегодня было негде. Заднее сиденье, которое мы обычно делили по принципу «кто первый упал», сейчас напоминало поле битвы: там вольготно разметался старший Винчестер, растянувшись на весь диван. Места для человеческого тела просто не осталось. Поэтому я сидела впереди, свернувшись тугим клубком вокруг спортивной сумки, используя ее как подушку. От винила воняло старым клеем и сыростью.


      Или так казалось до поры до времени.

      На резком повороте, когда Сэм увел Импалу от внезапной ямы, центробежная сила сработала безжалостно. Сумка выскользнула из-под моей головы. Мир накренился, гравитация швырнула меня вбок, через этот воображаемый барьер, прямо на Сэма. Мой лоб врезался ему где-то в районе ребер, а щека впечаталась во влажную от пота ткань футболки под расстегнутой фланелью.

      Ожидание: раздраженное шипение сквозь зубы, тяжелый вздох и приказ вернуться в свой сектор обстрела, пока я не отдавила ему... всё. Реальность оказалась совсем другой.

      Широкая горячая ладонь легла мне на поясницу поверх тонкой ткани моей майки. Пальцы жестко, но бережно зафиксировали меня, прижимая к кожаной куртке на его животе так плотно, словно пытались вдавить внутрь. Вторая его рука даже не дрогнула на руле — машина шла ровно, лишь чуть качнувшись на амортизаторах.

      — Тише, мышка, — выдохнул он. Теплое дыхание шевельнуло волосы у меня на макушке. Он даже не повернулся, продолжая смотреть на темное полотно шоссе, но уголки его губ едва заметно дрогнули вверх. — Спи.

      Свободной рукой он подтянул полу своей тяжелой кожаной куртки и укрыл меня ею, отрезая от холодного воздуха кондиционера и гулкого шума трассы. Я замерла, превратившись в статую. Нос уткнулся ему прямо в солнечное сплетение. Ткань футболки здесь пахла солью, дорожной пылью, остывшим кофе из придорожного дайнера и чем-то первобытно мужским — чистым потом и разгоряченной кожей хищника.

      Прямо под моей щекой, сквозь слои хлопка и кожи, билось его сердце. Бум-бум. Глубокий, ровный ритм. Не бешеная барабанная дробь паники, которую выдавало мое собственное тело, а уверенный бой боевого барабана. Метроном нашей сумасшедшей жизни. Звук абсолютной безопасности.

      Я инстинктивно подняла руку, вцепившись пальцами в его бок, боясь, что если отпущу, то либо улечу обратно на сумку, либо проснусь.

      — Прости, — прошептала я одними губами в его грудь. Голос сел от перехватившего горло кома благодарности. — Мне тесно...

      — Места хватит, — так же тихо ответил он, наконец позволив себе опустить взгляд вниз. В полумраке салона его глаза казались почти черными. — Спи давай. До утра еще далеко.

      Он начал медленно, ритмично поглаживать мою спину кончиками пальцев — большой круг, маленький круг. Как успокаивают напуганного ребенка или дикое животное. И это сломило остатки моего сопротивления. Мышцы, сведенные судорогой после охоты, начали расслабляться впервые за сутки. Гудение мотора, тепло чужого тела и этот запах стали колыбельной лучше любой музыки.

      В ту ночь, лежа носом в груди Сэма Винчестера, пока Дин сотрясал ревом своего храпа стекла старой машины, я осознала страшное: Мое собственное тело кажется пустым и холодным без этого резонанса рядом. Словно я — скрипка со слишком свободными струнами, которой жизненно необходим смычок, чтобы издать звук.

Удар четвертый: Злость (Защитная реакция) Индиана. Фермерский дом на окраине поля. День.

      Солнце било прямо в грязное окно кухни, освещая стол, заваленный картами округа, пустыми стаканчиками из-под кофе и дробовиками. Пахло пылью, старым деревом и озоном — предвестником грозы, которая собиралась над кукурузным полем уже третий час. Банши выла где-то наверху последние две ночи, сводя с ума фермершу.

      — Ты останешься здесь, — отрезал Сэм, водя пальцем по пыльному плану дома, расстеленному поверх липкой клеенки. Его голос не терпел возражений. Он стоял спиной к окну, подсвеченный сзади злым полуденным солнцем, превращаясь почти в силуэт. Но я видела всё: как играют желваки на его челюсти, когда он думает о риске. Ту самую вертикальную складку между бровей, глубокую, как шрам, которая появлялась всегда, когда он боялся нас потерять.

      Это стало последней каплей. Чаша моего терпения переполнилась, выплеснувшись через край кипящей кислотой.
      — Я твой клинок, а не фарфоровая кукла! — взвилась я, сама поражаясь тому, сколько ядовитой горечи прозвучало в моем голосе. Я резко оттолкнула стул. Деревянные ножки противно взвизгнули по линолеуму. — Или ты считаешь, что если у меня нет Y-хромосомы Винчестеров, то я сразу рассыплюсь от ультразвука?

      Дин, сидевший на столешнице и чистивший свой «Кольт», даже ухом не повел, только хмыкнул:

      — О, началось. Джун бунтует. Кто-нибудь, проверьте календарь, полнолуние вроде было неделю назад.

      Но мне было плевать на Дина. Всё мое существо сейчас было приковано к младшему. Сэм медленно поднял голову от карты. Взгляд прошелся по мне снизу вверх — от тяжелых ботинок, по джинсам, задержавшись на моей груди, поднимающейся от частого дыхания, и наконец впился в глаза. И воздух в комнате загустел, как перед грозой. Стало трудно дышать. Температура подскочила градусов на пять.

      Он положил карандаш на стол. Звук получился оглушительно громким.

      — Я считаю, — произнес он тихо. Голос сел на пол-октавы, превратившись в низкий вибрирующий рык, который обычно предназначался монстрам, а не мне. — Я считаю, что хочу иметь возможность отвезти твою тушку домой к родителям целиком. В закрытом гробу со всеми пальцами на руках, а не в черном пластиковом пакете для биологических отходов, потому что эта тварь высосала твои глазные яблоки через уши!

      Он сделал шаг вперед, выходя из солнечного пятна в тень комнаты. Теперь он возвышался надо мной всей своей массой, заслоняя свет. Складка между его бровей стала еще глубже, но теперь это была не тревога. Это была чистая, неприкрытая злость альфа-самца, защищающего свою стаю.

      — Будь благоразумна, Джун, — закончил он, чеканя каждое слово.

      Будь благоразумна. Эта фраза должна была остудить. Должна была включить режим послушной девочки, вернуть меня за баррикаду из кухонного стола. Вместо этого она сработала как детонатор. Желание шагнуть вперед, сократить расстояние, разделяющее нас, и стереть эту мученическую складку у него на лбу собственным поцелуем стало почти невыносимым физическим зудом. Мне захотелось вцепиться в его фланелевую рубашку и трясти, пока он не поймет, что я чувствую ту же ответственность за него.

      Я стояла, глядя на его губы. Нижняя была чуть пухлее верхней, словно он постоянно её прикусывал во сне или когда концентрировался. Сейчас они были плотно сжаты в тонкую бледную линию. И вместо благодарности за заботу я почувствовала чистую, незамутненную ненависть.

      Я ненавидела его за эту чертову идеальность. За этот рост, закрывающий солнце и заставляющий меня чувствовать себя маленькой и глупой. За этот взгляд, полный такого тяжелого, собственнического страха, что он парализовал волю лучше любых веревок. За то чувство безопасности, которое делало меня слабой, зависимой. Потому что монстры сжирают слабых первыми. А рядом с ним я становлюсь непозволительно слабой.

      — Дин прав, — процедила я сквозь зубы, отступая на шаг назад и скрещивая руки на груди жестом защиты, хотя хотелось сделать ровно обратное. — У меня гормоны шалят. Забудь.

      Я развернулась и вышла из кухни, изо всех сил стараясь держать спину прямой, чувствуя, как его прожигающий взгляд сверлит дыру между моих лопаток до самого порога.