14
Благотворительный вечер превзошел все ожидания. Когда Гриша и Камилла вышли на лед, трибуны замерли. В их номере не было приторной нежности — это была битва двух стихий, которая в финале превратилась в абсолютную гармонию. Последняя поддержка, где Гриша уверенно держал Камиллу, а она, прогнувшись, доверчиво коснулась его плеча, вызвала шквал аплодисментов.
После выступления, когда вспышки камер и восторженные крики остались позади, они оказались на улице. Ночной воздух приятно холодил разгоряченную кожу.
— Не верится, что это закончилось, — тихо сказала Камилла, поправляя воротник пальто. — Мы это сделали, Ляхов. И даже никто не упал.
Гриша, шедший рядом и засунув руки в карманы куртки, усмехнулся.
— Признай, Завальнюк, тебе будет не хватать моих «медвежьих» поддержек.
— Возможно, — она неожиданно легко улыбнулась. — Слушай… уже поздно. Может, зайдешь на чай? Отметим финал нашего «ледового перемирия».
Гриша на секунду остановился, внимательно глядя на неё, а затем просто кивнул:
— От чая не откажусь.
В квартире Камиллы было уютно и пахло каким-то цветочным диффузором. Пока закипал чайник, они сидели на кухне. Напряжение, которое всегда сопровождало их на катке, сменилось чем-то другим — странной, почти уютной тишиной. Они говорили о многом: о том, как страшно было в первый раз выходить на большой лед, о том, как Ира и Артём, наверное, сейчас вовсю обсуждают их триумф.
— Знаешь, — Гриша крутил в руках пустую чашку, — я ведь реально считал тебя ледяной куклой. А ты… ты самая живая из всех, кого я знаю.
Камилла сидела совсем близко. Она чувствовала его взгляд на себе.
— А я считала тебя просто грубой силой. А ты умеешь быть осторожным, Гриш. Когда хочешь.
Расстояние между ними сократилось само собой. Воздух в кухне вдруг стал слишком густым. Гриша протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев её щеки, медленно проводя по скуле. Камилла не отстранилась. Напротив, она почти неосознанно подалась навстречу его руке.
Когда их губы встретились, это был уже не тот пьяный и яростный поцелуй, как на вечеринке. Это было осознанное, тягучее желание, которое копилось все эти дни на тренировках.
Гриша притянул её к себе, его руки уверенно легли ей на талию, но вдруг он на секунду отстранился. Его дыхание было прерывистым, а взгляд — затуманенным.
— Камилл… — он оглянулся в сторону коридора, — а твои… ну, родители. Кто-то может вернуться? Не хотелось бы, чтобы нас застукали как школьников.
Камилла поймала его взгляд, её сердце колотилось где-то в горле.
— Я живу одна, Гриш, — прошептала она. — Никто не придет.
Этих слов было достаточно. Он снова накрыл её губы своими, на этот раз более требовательно. Он подхватил её на руки — так же легко, как делал это на льду, но теперь в этом жесте было гораздо больше смысла.
В спальне мягкий свет уличных фонарей падал на кровать, рисуя причудливые тени. В эту ночь между ними не осталось ни капли вражды. Каждое движение, каждое прикосновение было наполнено искренностью, которую они так долго прятали за колкостями. Гриша был удивительно нежным, словно боялся повредить ту самую «фарфоровую статуэтку», а Камилла отвечала ему с той страстью, которую обычно оставляла только для льда.
Это было полное растворение друг в друге. Больше не было хоккеиста Ляхова и фигуристки Завальнюк. Были только два человека, которые наконец-то позволили себе почувствовать то, от чего так долго бежали.
Когда всё стихло, Гриша притянул Камиллу к своему плечу, накрывая их обоих одеялом.
— Значит, ненавидишь меня, да? — тихо спросил он, целуя её в макушку.
Камилла устало улыбнулась, закрывая глаза.
— Терпеть не могу, Ляхов. Особенно сейчас.
— Я тоже тебя люблю, Завальнюк, — хмыкнул он, и хотя это было сказано в его привычной полушутливой манере, оба знали, что правда где-то совсем рядом.
Продолжение следует...