герои без названий: любовь, что не отступает

Дорога казалась бесконечной. В голове было множество мыслей, одна безумнее другой.

Может ли это быть правдой?

Азиат, беглец из ПОРОКа, имя, которое звучит как эхо из моего собственного детства... из нашего детства..Неужели мир настолько тесен, что столкнул нас в этом аду?

Уже стемнело, когда Хорхе в машине впереди начал замедляться. Пыльные фары осветили обочину. Наконец-то отдых. Я припарковала Герну следом. Мы вышли в тишину пустыни; остальные либо спали, разморенные долгой дорогой, либо просто не находили в себе сил шевелиться.

Пять часов за рулем по разбитым трассам давали о себе знать. Хорхе подошел ко мне, тяжело опустив руку на плечо.

— Не устала, девочка? — спросил он, вглядываясь в темноту.

— Бывало и хуже, — я устало улыбнулась, задирая голову к звездам. — Это же не пытки. Но от пары часов сна я бы не отказалась.

— Поспим немного и снова в путь, — хмыкнул Хорхе.

— Ты уверен, что «Правая Рука» там? Что это не очередная легенда для отчаявшихся?

— Сомнений нет. Они — наша единственная цель.

Я молчала мгновение, а потом почувствовала странный порыв. В жаровне завтра может не наступить, и слова благодарности часто остаются несказанными.
— Ладно, поверю на слово, — тихо произнесла я. — Но, Хорхе... если что-то пойдет не так... знай, ты был мне отцом. И всегда им будешь.

Хорхе замер, а потом молча притянул меня к себе, заключая в крепкие, почти медвежьи объятия.
— Не говори так, — пробормотал он, и в его голосе проскользнула несвойственная ему дрожь. — А то я, старый дурак, расплачусь. Всё будет хорошо. Я люблю вас с Брендой. Вы — всё, что у меня есть.

Я тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его пыльную куртку.
— Ладно, пойдем спа...
Дверь моей машины со скрипом открылась. На свет фар вышел Томас. Вид у него был такой, будто он только что увидел привидение.

— Доброго времени суток... — пробормотал он, неловко глядя на нашу сцену.

— И тебе. Иди спать, — бросила я через плечо, собираясь уходить.

— Подождите. Я должен кое-что рассказать. Это важно.

Хорхе напрягся, его рука инстинктивно легла на пояс.
— И что же?

Томас сглотнул, глядя прямо мне в глаза. Его голос дрожал от волнения.
— Минхо... он твой брат, Рикко. В Лабиринте ко мне возвращались вспышки памяти. Я видел его маленьким. Он постоянно рассказывал о своей сестре. Он называл её Рикки...

Рикки.
Рикки.
РИККИ.

Это имя ударило меня в самое сердце, выбивая воздух из легких. Из горла вырвался нервный, почти истерический смешок.
— Быть не может... — выдохнул Хорхе, переводя взгляд с меня на Томаса.

— Поговорим об этом утром, — отрезала я, чувствуя, как внутри всё начинает дрожать. Я не была готова. Не сейчас.

— Нет! Ты чего? — Хорхе вдруг взорвался энергией. — Сколько лет мы его искали? Он здесь, а ты хочешь спать?

— Хорхе, не надо, он спит! — попыталась я остановить его, но было поздно.

Отец сорвался с места, подлетел к «Герне» и буквально за шкирку вышвырнул сонного Минхо из машины. Тот что-то невнятно мычал, пытаясь соображать, но Хорхе уже тащил его ко мне, как добычу.
— Смотри на неё! — рыкнул Хорхе ошарашенному азиату. — Короче, парень, она твоя сестра. Слушай и запоминай: во-первых, вы оба азиаты, что в этих краях редкость. Во-вторых, тебя зовут Минхо — точно так же, как её брата, которого ПОРОК забрал давным-давно. В-третьих, ты из этого чертова ПОРОКа, а значит, концы сходятся!

Минхо стоял, моргая и пытаясь осознать реальность. Хорхе подошел ближе и рывком вытащил мой кулон, скрытый под одеждой. Щелкнула крышка.
— Смотри! — Хорхе ткнул кулоном почти в лицо Минхо. На пожелтевшем фото был маленький мальчик, чьи черты лица один в один повторяли черты стоящего перед нами парня. — Это ты! Где твой такой же? Где потерял?

— Я... я не знаю... — Минхо во все глаза смотрел на фото. — Быть не может...

— Может! — Томас подошел ближе, подтверждая свои слова кивком. — Я помню, Минхо. Ты показывал мне такой же кулон. С её детской фотографией. Когда тебя только привезли в лабораторию.

Минхо замер. Его взгляд встретился с моим, и в этот момент между нами будто рухнула невидимая стена.
— Ладно... ладно. Допустим, — прошептал он, голос его стал хриплым.

Хорхе, довольный собой, хлопнул в ладоши.
— Вот и славно. Идите, болтайте, вспоминайте детство. Расскажи ему ту историю, Рикко, — он подтолкнул нас друг к другу. — А ты, — он глянул на Томаса, — спать. И я тоже.

Томас, бросая на нас растерянные взгляды, ушел в машину. Хорхе скрылся в темноте, громко зевая. Мы остались одни.Я медленно сняла бандану, открывая лицо, и неловко улыбнулась — этот жест казался почти забытым, чужим для кожи, привыкшей лишь к жгучему ветру и едкой пыли.

— Ну, пойдем... я всё объясню, — тихо произнесла я, увлекая его за собой прочь от света фар, в ту особенную тишину, где слова значат больше, чем выстрелы.

В этот момент я поняла: история не знает сослагательного наклонения и никогда не возвращает украденные годы, но сегодня, вопреки воле ПОРОКа и логике умирающего мира, среди бесконечных песков и руин я снова обрела свою семью. Что такое память, если не зыбучий песок под ногами тех, кто выжил в Пустоши? Мы привыкли доверять своим глазам, своим инстинктам, холодному блеску стали и жару солнца, но никогда — тому, что спрятано внутри. ПОРОК не просто стер наши имена; он попытался выжечь саму суть того, что делает человека человеком — его связь с прошлым. Глядя на Минхо в предрассветных сумерках, я понимала, что мы — два обломка одного кораблекрушения, выброшенные на разные берега, и теперь, спустя годы, течение вновь столкнуло нас вместе. Но те ли мы люди, которыми были когда-то?

Остается ли в нас что-то от тех детей, чье детство заменили инъекции и стерильный свет? В глазах Минхо я видела брата, но чувствовала пропасть: его закалил лабиринт, меня — жаровня. Мы связаны кровью, но разделены годами разного опыта. Найти его сейчас — значит окончательно осознать, как много жизни у нас было украдено безвозвратно.

Мир вокруг нас умирал, рассыпался в прах под воздействием Вспышки, и на фоне этого глобального разрушения наша маленькая трагедия казалась почти незаметной. Но именно в такие моменты понимаешь, что вся Вселенная сужается до размера одного кулона, до тепла чужого плеча рядом. Мы ищем Правую Руку, ищем спасение, ищем идеологию, за которую стоит сражаться, но правда в том, что человек сражается только за то, что может обнять.

Я размышляла о родителях. Были ли они еще живы в этих далеких горах, или мы преследовали лишь призраков? Надежда — опасная вещь в мире, где царит хаос. Она заставляет сердце биться чаще, но она же делает тебя уязвимым. Если мы найдем их, станем ли мы снова семьей, или мы обречены вечно быть лишь тенями тех детей, которыми были в прятках? Возможно, идентичность — это не то, что нам дали при рождении, а то, что мы выковываем сами в пламени испытаний.

Тишина между нами не была тягостной. Это была тишина понимания того, что слова бессильны перед лицом вечности. Мы стояли на пороге новой жизни, где старые привязанности внезапно обрели вес. В этом и заключается парадокс человеческого существования: мы можем потерять всё — дом, здоровье, даже собственные воспоминания, — но что-то нематериальное, какая-то искра узнавания остается в глубине зрачков.

Мы проговорили до самого рассвета. Я рассказывала ему всё, что помнила: о наших родителях, о том, как мы бегали по дому, играя в прятки, пока не пришли солдаты. О том, как я видела его в своих самых горьких снах. О том, как Хорхе нашел меня, потерянную и сломленную. Я говорила о нашей надежде найти родителей в горах, хотя в глубине души понимала, как это маловероятно.

Минхо слушал, и я видела, как в его глазах постепенно загорается свет узнавания. Мы обсуждали прошлое, которое невозможно изменить, но которое сделало нас теми, кто мы есть.
Когда первые лучи солнца коснулись горизонта, я посмотрела на него и подумала: если бы всё сложилось иначе, если бы ПОРОК не разрушил нашу жизнь... смогла бы я когда-нибудь еще раз увидеть эти карие глаза, в которых теперь отражался новый день?