Бесконечная жатва

Элия.

За окном машины проплывали знакомые дома. Один за другим проносились мимо стены зданий, рядом с которыми еще неделю назад, год назад, всю свою жизнь провела Элия. Теперь эти стены, окна и такие до боли знакомые внутренние дворики казались пустой насмешкой. Сменяли друг друга, как декорации в театре каменные стены, которые до сих пор хранили остатки войны – следы от осколков бомб, не смытые до конца черные разводы сажи и повсюду, почти на каждом доме памятные таблички с выгравированными лицами Героев Революции, погибших и пострадавших тут. Это были и взрослые и почти такие же подростки, как Элия, которые шли на свое правое дело или просто защищали родных. Девочке казалось, что эти лица с табличек смотрят на нее с осуждением, будто обвиняя ее в том, что сейчас они висят здесь, а не сидят рядом со своими родственниками за одним столом. Она прислонилась головой к окну, глядя на улицы снаружи. Внутри черепа сразу неприятно завибрировало в такт движению машины, но она не отняла головы от стекла.

Их разбудили рано утром, хотя это и было бесполезно – второй день пребывания в этой комфортабельной камере в Доме Правосудия ничем не отличался от предыдущего. Все тот же гудящий телевизор с глупыми программами правительственного канала, все та же молчаливая девушка, приносящая почти безвкусную от нервов еду. Тогда в горло не лез комок, но сейчас она даже жалела, что не поела с утра. В животе было неприятно пусто, так, как будто пустота комнат Дома Правосудия перенеслась внутрь девочки. Сейчас Элия не отказалась бы даже от той странной на вид, липкой овсянки то ли на воде, то ли на молоке, но вероятнее всего на их смеси.

Несмотря на ранний подъем, выехали они только ближе к обеду. По старой традиции тринадцатый решил оставить все церемонии игр в Капитолии, как бы абсурдно это не звучало. Даже Тренировочный центр, этот небоскреб, возвышающийся над всеми остальными, они решили оставить. Несмотря на разрушенность после первого налета восставших на Капитолий, они приложили много усилий, а вместе с ними и денег, только бы трибуты жили там же, где и Сойка-Пересмешница во время своих игр. Они решили превратить место бесконечной скорби всех жителей победившего Панема в очередное развлечение для тех же победителей, теперь издеваясь не только над собой, но и над побежденными. Место, когда-то приносившее столько страданий и ненависти Сойке-Пересмешнице они превратили в подобие больной памяти, продолжая делать то же, что делал Капитолий во время своего рассвета. Актеры и зрители поменялись местами, но сама суть всего спектакля осталась все та же. Тринадцатый поленился поменять даже декорации.

Машина с трибутами Капитолия ехала уже больше часа. Улицы за окнами сменились со знакомых районов на еще более разбитые и изуродованные, но они продолжали ехать. Капитолий был огромен. Раньше, еще до Революции, большая его часть была занята горожанами или теми самыми развлекательными домами, за которые дистрикты так его ненавидели, но сейчас, когда прошла череда казней и простых убийств, все выжившие жители Капитолия не смогли бы заполнить собой этот мегаполис. В таком случае каждый человек, вероятно, получил бы по целому многоэтажному дома, не меньше. Тринадцатый, стараясь всеми силами убрать любое напоминание о временах до революции, сместил их на юго-запад города, ближе к бывшему дворцу Сноу, а сам занял наиболее обширные и наименее разрушенные сборными войсками дистриктов территории, устраивая на них свои кабинеты, комитеты и телестудии. Тренировочный центр находился на их же территории, отгороженной высокими заборами с колючей проволокой и пропускными постами так, как будто капитолийцы были опаснейшими преступниками, высланными в заключение. Место, где теперь жили горожане в народе называют «зоной отчуждения». Родители, точно так же стараясь стереть из сознания собственных детей напоминание о главном позоре Сноу, как и тринадцатый старался уничтожить любое напоминание о власти Капитолия, запрещали им даже произносить эти два слова.

Рядом на заднем сиденье их тонированного автомобиля, так же отвернувшись к стеклу сидел Миллер Бишоп, второй трибут Капитолия, про которого Элия только и слышала из телевизора «перспективный мальчик, который впервые за всю историю Капитолия имеет шансы на реальную победу». Она и сама это знала. Пока другие трибуты будут находится в азарте погони за белой ланью Элией, то совсем забудут про Миллера, просто мальчика, никак не отмеченного прицелом происхождения. Это даст ему шанс не умереть у рога изобилия, как все остальные трибуты Капитолия и даже пробраться в топ выживших в кровавой бане. Тем более учитывая его «природное обаяние» и «очень хорошую физическую слаженность» он становился одним из любимчиков этих игр даже среди зрителей из дистриктов, которые медленно но верно переставали видеть в играх попытку мести и просто наслаждались происходящим на экране, прямо наравне с Эшем Хэтэуэй, машиной для убийств из тринадцатого, Тесеем Стаффордом, правнуком одного из победителей игр, «новым Финником», как красочно его описывали ведущие шоу, и Люсиндой Роудс, девушкой из первого, которая по ее же словам «готовилась к этому вечность». У Миллера были все шансы, и он, судя по напряженному лицу и отказу даже смотреть на Эли, надеялся эти шансы использовать целиком. И эта его уверенность в собственных шансах не сулила ничего хорошего для Элии. Она станет живым щитом победы Миллера.

Темные волосы парня лежали небольшими волнами, скрывая напряженный взгляд. Казалось, даже сейчас он продумывал какую-то тактику, уже находился на арене, жертвуя всем ради победы. Элия поймала его взгляд в отражении окна. Он заметил этот взгляд и посмотрел прямо на нее, но уже не изучающе, а как-то картографически, будто он уже размечал ее, находил слабые стороны. От этого взгляда становилось жутко, как будто для Миллера границ арены не существовало с момента, как его имя вытянули на Жатве. Элия отвернулась от него, предпочитая не нарываться на прямо сейчас готового убивать напарника.

Машина наконец-то приблизилась к стене, отделявшей «нормальный» Капитолий от побежденных горожан. Высокое бетонное сооружение, со стороны, отданной Капитолию, разукрашенное яркими красками. На сером камне расцветали цветы, вырастали деревья, но главнее всего были солдаты армии дистриктов, которые были везде. Их рисованные копии убивали граждан Капитолия, казнили богатых «буржуев», как они называли всех, кто жил, а не выживал чуть лучше, чем они сами, разрушали города, снося всю архитектуру Панема. Среди всех этих кругов ада отчетливо была видна сойка-пересмешница, освободившаяся от оков и окровавленная, она парила в воздухе над рисунками, как Ирод над Иерусалимом в день рождения Христа. Но даже несмотря на то, что это была стена Капитолия, Сноу здесь так же ненавидели. Он был изображен как такой же деспот, но на этот раз, держащийся за руки с Сойкой-пересмешницей. Капитолий был так же угнетен, как и дистрикты когда-то, но в свою очередь они не канонизировали того, кто когда-то дал им богатство и свободу. Эта разрисованная стена была своего рода протестом граждан Капитолия, тихим, почти незаметным для Тринадцатого, но таким громким и болезненным для горожан. Солдаты, каждый день ходившие по этой стене не осмеливались закрасить граффити, хотя на деле капитолийцы были бы даже не в силах противостоять солдатам. Очевидно, миротворцы были мазохистами.

Машина подъехала к единственным воротам на протяжении всей городской стены. Они находились на одной из площадей, прямо перед полуразрушенным памятником Президенту Сноу, который Тринадцатый оставил как очередное клеймо позора на коже Капитолия. Обломки белого мрамора, показывающие только монументальные ноги и обрывки когда-то красивого пиджака, красовались прямо перед металлическими воротами. С каждой стороны слегка поржавевших на сваренных краях стальных листов, представлявших собой проход в «цивилизованный» мир, стояло по несколько солдат в темно-серой форме в тон окружавшему их металлу. Их головы заинтересовано повернулись в сторону машины, когда послышался скрип колес – все знали кто именно едет. Сделав круг вокруг разрушенной статуи «такси трибутов» остановилось перед солдатами.

– Пропуск. Куда едете, имена пассажиров. – раздался слегка хриплый голос миротворца, когда водитель опустил переднее стекло. Вопрос был бесполезен. Это было заметно по тому с каким любопытством солдат всматривался в лица детей, сидящих на задних сиденьях, пока водитель наклонялся к бардачку, чтобы достать документы.

– Миллер Бишоп и Элия Карнеги-Сноу. Приказ тринадцатого номер У-1991. Доставляю трибутов к тренировочному центру. – голос водителя был резким, ровно такой же, как и заученные фразы. Это были первые слова, произнесенные им за всю поездку.

Миротворец взял его пропуск и еще какую-то бумажку, очевидно тот самый приказ и отошел в сторону, говоря что-то в рацию. В следующее мгновение солдат уде вернул документы в окно, отходя к своим людям. Огромные двери начали сдвигаться в сторону с громким лязгом, и как только в проеме стало хватать места для машины водитель тронулся, провожаемый оставшимися такими же любопытными взглядами солдат.

Стена разделала город на «до» и «после». Как только трибуты выехали за ворота, то как будто попали в новый мир. От тех, слегка потрепанных и запыленных жомов старого Капитолия не осталось и следа. После небольшой пустоши снесенных зданий, между которыми уже начали прорастать небольшие деревца ввысь вздымались стеклянные здания, скрывавшие под собой, как маски, старые величественные дворцы Капитолия. Машина слегка тряслась на неровной дороге, отъезжая от городской стены. И когда она наконец въехала на территорию нового тринадцатого Элия подняла свою голову от окна, жадно вглядываясь в стеклянные стены проплывающих мимо зданий. Все здесь казалось каким-то другим. Будто они проехали не пару часов по улицам города. А перенеслись во времени на какие-нибудь сто лет. Дома были выше, дороги – чище, деревья, точно так же высаженные между дорогой и тротуаром, – зеленее. Мир казался не просто ярче на какие-то внешние фрагменты, он казался насыщеннее, громче во всех своих проявлениях. Наверное то же самое чувствовала Китнисс Эвердин, впервые попав в Капитолий. Точно ту же оглушительную насыщенность и одновременно то же отвращение ко всему, связанному с укладом жизни Капитолия.

Теперешние Капитолийцы, важные жители тринадцатого и других дистриктов, приглашенные смотреть на игры своими глазами, а не через экран телевизора, не были похожи на своих предшественников. В их нарядах не было той показной яркости и вычурности, но даже так, с минимальными украшениями и цветами, они все равно показывали свое превосходство. В то время как большая часть Панема ходит в снятой с брата или сестры одежде, они появлялись на улицах Капитолия и в подземных коридорах бункера Тринадцатого в идеально сидящей одежде из дорогих тканей. Им не нужно было кричать об этой роскоши, как старались делать люди во времена правления Сноу, эта роскошь была заметно в каждой детали. Но даже среди всего этого минимализма начал прорываться тот же крик индивидуальности, погубивший когда-то стиль Капитолия. Сейчас он проявлялся в чем-то маленьком: непривычным украшениям, ярким акцентам в самых неожиданных местах, бесконечной асимметрии в каждой детали одежды в попытке выделиться из общей минималистичной массы, но постепенно Капитолий возвращался к тому Капитолию из-за которого и произошла Революция. Все вставало на свои места.

Машина проскользила по улицам города и наконец-то остановилась перед тренировочным центром. Это не была его парадная сторона, открывающаяся с Городской кольцевой, где был убит Президент, но тем не менее этот огромный небоскреб внушал ужас, который появляется перед всем, что действительно больше тебя самого. Яркое дневное солнце игралось среди зеркальных окон, отражаясь солнечными зайчиками среди пяти башен Центра трибутов. Представьте себе огромный муравейник, но муравьи – гениальные строители, больше никогда не использующие хвою и щепки. Именно это увидела Элия, когда водитель наконец открыл дверь машины и она смогла вылезти из нее, медленно потягиваясь. Свежий ветерок игрался с выпавшими из косичек прядями, поднимая их немного и снова бросая на место. Он обдувал лицо, и после замкнутого пространства машины казался почти облегчением. В тени Тренировочного центра прохладно. Как будто всего пару дней назад солнце не пыталось сжечь весь Панем, нагревая каждый каменный кирпичик на площади. Сейчас солнце казалось простило людям их жестокость и снова стало другом. Из соседнего парка, находящегося прямо у подножия Тренировочного центра, доносилось легкое птичье щебетание. Птицы перекрикивались друг с другом с той мелодичностью, которая бывает только в начале весны, когда в мире рождается что-то новое, нежное и настолько ранимое, что всю его броню составляет лишь это щебетание.

Идиллию, наступившую всего на мгновение, нарушил отряд миротворцев, который хвостиком сопровождали журналисты с камерами. Они вышли из тренировочного центра, как муравьи-рабочие, направляющиеся на очередное задание Королевы. Их движение было настолько стремительным, что Элия не успела подготовится, как со сторон уже посыпались вспышки. Яркий свет и следующий за ним шорох затворов раздавался казалось отовсюду, точно так же, как и голоса этих самых журналистов:

– Первые кадры Сноу в родном гнезде!

– Девочка, посмотри на центр, нам нужна фотография на заглавную страницу.

– Лучше в камеру, такой жутковатый кадр отправим на телевидение.

– Сюда, сюда! Ну же, не отворачивайся. Ты же звезда, так будь ей.

Элия, словно оглушенная их нападками, стояла и только щурилась на бесконечные вспышки. А журналисты продолжали наседать, становясь ближе с каждым выкриком, прижимая камеры практически к лицу девочки. Эту пытку журналистами закончил один из миротворцев. Его громкий и уверенный голос разнёсся над выкриками фотографов и вспышками.

– Товарищи, ваше время закончено. Трибутам нужно отправляться в Центр подготовки. Прошу вас проследовать с площади.

И как марионетки журналисты в то же мгновение, как раздался голос миротворца, выключили свои камеры и тут же наступила тишина. Настолько оглушительная, что на мгновение Элия даже не поняла что произошло. В одну секунду отовсюду разносятся выкрики и приказы разноголосых журналистов, а уже в другую – тишина. Так же послушно, как муравьи, получившие приказ от матки, журналисты стройной кучкой отправились назад откуда вылезли. Двери тренировочного центра захлопнулись, на мгновение перебив пение птиц.

Элия проследила за ними взглядами и слегка растерянно заправила выбившиеся пряди за уши. Она чувствовала, как у нее слегка дрожат коленки после этого шквала криков и вспышек. Это ощущение было каким-то глубинным, оно не лежало на поверхности, но поднималось откуда-то изнутри. Миллер же наоборот был иконой самого спокойствия. Парень стоял, скрестив руки на груди, и медленно переводил взгляд с уходящих журналистов на свою напарницу. Но в этом взгляде не было никакого сочувствия, только холодный расчет и тлеющая, словно угольки, насмешка.

– Нельзя было перенести эту встречу с журналистами на позже? – проворчал водитель, открывая дверь машины. – Мне нужно сдать детей и ехать дальше, а у них тут автограф-сессия. Я не могу вечно ждать пока твои люди сделают свои «уникальные» кадры.

– Это не мои люди. – солдат, разогнавший журналистов только бросил на недовольного водителя взгляд.

– Да мне что-то плевать. Ты за них отвечаешь. – мужчина сел в машину и практически в тоже мгновение она двинулась с места, визжа шинами по асфальту площади. Как только автомобиль скрылся за поворотом, миротворец обернулся к детям.

– Добро пожаловать в Тренировочный центр. Нужно пройти и заселиться в апартаменты, после чего состоится подготовка к церемонии Парада Трибутов. Следуйте за мной.

Он развернулся и зашагал в сторону стеклянного дворца. Дети пару секунд стояли в недоумении, но заметив ожидающие взгляды остальных солдат, заспешили за главным миротворцем. Все происходило так быстро, что после мучительных часов ожидания в Доме правосудия и долгой поездки на машине, казалось почти невозможным.

Дверь в Тренировочный центр отворилась с едва различимым поскрипыванием металлически петель. Этот звук был поглощен открывшимся трибутам Капитолия видом. Потолок, терявшийся в десятках метров над головой, подпирался колоннами, которые словно ядовитые змеи спускались из-под купола на землю: пол, выложенный мраморными плитами черного, белого и слегка желтоватого коричневого. Светлые кварцевые прожилки в мраморе сплетались между собой в нереалистичный узор. Огромные сетчатые окна, как будто стрекозиные глаза, бросали на этот пол яркие теплые блики, которые разбегались в разные стороны, образуя поверх кварцевых прожилок новый, еще более запутанный узор. В каждой детали этого зала чувствовалось совершенство, как будто Тринадцатый решил не менять ничего после Революции, оставив в этом зале напоминание о роскоши и мастерстве убитых капитолийских мастеров.

Как только Элия шагнула в Тренировочный центр ее окутал холод. Не та теневая прохлада, в которой на них напали журналисты, а неестественная, поглощающая всякое тепло, казалось бы могильная прохлада. Такой стерильный холод кондиционеров, пробирающийся под кожу. Каждый шаг отдавался множественным эхом, которое разрезало тишину, стоявшую до этого, и казалось, заставлявшую сам воздух стоять на месте. Когда шаги детей и солдат заставили тишину умереть, то все вокрг как будто пришло в движение. Холод отступил, сменившись тихим жужжание кондиционеров, которые теперь не пробирали каждую клеточку, но спасали от адской жары, которая начинала просачиваться и внутрь центра.

Китнисс Эвердин, вылитая из меди высилась в парадном зале Тренировочного центра. На ней было то самое знаменитое огненное платье, когда она впервые стала Сойкой-пересмешницей. Несмотря на неподвижность металла девушка выглядела более живой, чем на всех телевизионных выпусках после революции. На лице застыла та сосредоточенность, соединенная с бессильной ненавистью ко всему Капитолию. Она раскинула руки, как бы пытаясь охватить весь зал, но длинны не хватало и она так и застыла в этой попытке. У подножия статуи, делая полукруг вокруг постамента, застыли каменные плиты. Пока сопровождающих их работник центра и миротворцы были заняты заполнением документов Элия сделала несколько шагов в их сторону. Шаги тут же отдались в тишине зала гулким эхом, чем-то напоминающим звук падающих в пропасть камешков под ногами. Никто, кроме Миллера, который провожал ее тяжелым взглядом, не обратил внимания на этот звук.

На каменной стене, один за другим, были грубо вырезаны имена. Ламина. Велверин. Джессап Диггз. Корал. Каждое из них, словно рана оставляло свой след на светлой неровной поверхности камня. Силка Шарп. Ампер Литье. Мейсили Доннер. Луэлла Маккой. Уайатт Кэллоу. Хеймитч Эбернети. Трибуты. Элия догадалась об этом, когда ее взгляд, минуя сотни незнакомых имен, многие из которых мали лишены своих фамилий не остановился на тех, про кого она знала с уроков истории. Хеймитч – легендарный ментор Китнисс Эвердин, победитель второй квартальной бойни. Она слышала об этом имени чаще, чем должна была, если бы он был простым победителем. Мэгз Флэнаган. Берглинд Йонсдоттир. Вайресс Пламмер. Финник Одэйр. Еще одно легендарное имя, герой революции, погибший от лап капитолийских переродков, отдавший свою жизнь в честь и имя Революции. Рон Стаффорд. Энни Креста. Джоанна Мейсон. Плиний Аросио. Пит Мелларк. Китнисс Эвердин... Имен было много. И одновременно с этим слишком мало чтобы выразить всю ту боль тысяч братьев и сестер, отцов и матерей, дочерей и сыновей, погибших на играх. За каждым таким именем, начертаном на камне стоит неисчислимое количество пострадавших.

– По шкале от одного до ста, где сто – «Сноу всегда берут верх», оцени насколько приятно смотреть на все эти имена.

Из-за спины, впервые послышался голос Миллера. Элия вздрогнула от неожиданности, и обернувшись обнаружила, что Парень подошел почти вплотную, слегка склонив голову, чтобы его сказанные шепотом слова Элия точно услышала. На губах играла такая очаровательная улыбка с ямочками, что вероятно половина девушек Панема уже мечтала, чтобы именно Миллер стал победителем. Элия чувствовала исходящий от него жар, сочившийся ядом. Каждое слово парня было наполнено язвительной насмешкой. Правила требовали, чтобы до игр напарники из одного района держались вместе и теперь Миллер пользовался этой вынужденной близостью в полной мере. Плотно сжав губы она подняла взгляд на своего напарника, глядя прямо в его глаза.

– Скажем, двадцать. Ты ведь хотел услышать эту цифру, может чуть больше? Я скажу ее, из вежливости к твоей ненависти.

– Всего двадцать? – Бишоп картинно поднял бровь, изображая искренне удивление. Его улыбка стала шире, отчего ямочки стали только выразительнее. – Я разочарован. Думал, что в тебе осталась хоть толика дедушкиного умения наслаждаться зрелищем.

– Всего двадцать. Я не он, как бы тебе не хотелось сделать из меня моего дедушку, чтобы было удобнее ненавидеть.

– Посмотри на них, Элия. Пит Мелларк. Китнисс Эвердин. Финник Одэйр. – он отвел вгляд куда-то на стену с именами, и в глазах парня на мгновение мелькнуло что-то хищное. – Великие имена великих бунтовщиков, которые растоптали все, что так аккуратно выстраивал твой прапрадедушка. Они растоптали его. И сейчас мы стоим здесь перед памятником их мученичеству, а ведь по твоим венам течет кровь человека, которого они уничтожили. И ты даешь всего двадцать баллов наслаждению их страданиям? Двадцать жалких баллов ненависти? Это даже глупо звучит.

– Ты путаешь ненависть с наследственностью.

– Нет! Я точно ничего не путаю, а вот ты, очевидно путаешься в том, что должна чувствовать. Они уничтожили все, что у тебя могло бы быть. Она украла твое будущее. Наше будущее! – Миллер сделал несколько резких шагов назад, указывая на статую Сойки-Пересмешницы. Его движения были резкими, размашистыми, в голосе больше не было той интимности, что была всего секунду назад. В мгновение ока Бишоп перестал делиться секретами только с ней и решил рассказать об этом всему тренировочному центру.

– Ты закончил? Потому что если закончил, – голос девушки звучал ровнее, чем мог бы звучать всего пару дней назад в такой же ситуации. Она сделала несколько шагов в его сторону, сокращая расстояние до той опасной близости, которую любил Миллер. – то я научу тебя кое-чему. Этого нет в учебниках истории. Знаешь чему меня действительно научила фамилия? Не ненависти к Китнисс Эвердин. И даже не наслаждению чужим страданиям. Зрелище – это инструмент. И прямо сейчас, Миллер, ты устраиваешь очень крутое зрелище. Браво. Оцени по своей шкале.

Она кивнула в сторону камер в каждом угле зала, и паре миротворцев, которые, стараясь держаться в стороне все равно с интересом наблюдали за их перепалкой. Как только солдаты заметили то, что дети теперь смотря в их сторону, то с усмешкой и снисходительными покачиваниями головой они отвели взгляд.

Тесей.

Ложка скользила по хрустальной пиале с тихим переливающимся звуком, отдаленно напоминающем капель по весне. На дне стеклянной мисочки оставалось теперь уже ставшее полупрозрачным, но когда-то насыщенное темно-красное с каким-то пурпурным отливом клубничное варенье. Тесей держал пиалу в руках, соскребая эти остатки. Варенье было странным. Он хорошо знал вкус клубничного варенья: мама часто готовила его. Это было единственное, что у нее получалось хорошо. Сладкое ровно насколько, чтобы смягчить, но не задавить природную кислоту ягод. Эта кислота не сводит скулы, но делает вкус живым и настоящим. Если оно сварено с той же любовью, которую его мама вкладывала в каждую банку, то в нем чувствовалась легкая терпкость, смешивающаяся с крошечными семечками, которые с приятным хрустом лопаются на зубах. Это варенье было другое, хотя на деле клубника была одна и та же, поставляемая из одиннадцатого. Только тут ничего не притупляло эту кислоту, заставляя с каждой ложкой морщиться. И хотя семечки лопались только также, на деле казалось даже громче, так, что слышала не только сидящая рядом Ребекка, но и Хлоя за другим концом стола. Отправив в рот последнюю ложку Тесей наконец понял в чем различие этого варенья, от домашнего. Тут не было сахара. Как будто все, что в детстве смягчало острые углы реальности теперь исчезло, и осталась только эта яркая кислота клубники, говорящая за все четче, чем любая другая метафора.

На глянцевой керамической поверхности стола стояло невероятное количество наполовину съеденных блюд. Посередине стола, как какая-то глупая насмешка стояла огромная ваза, в которой расцветал букет настоящих оранжерейных цветов. Тесей видел такие только когда бабушка брала его с собой на мероприятия в Доме правосудия, посвященные или победителям четвертого, или памяти жертв геноцида Сноу, или героям Революции. Посередине вазы, спрятавшись за другими более мелкими цветами распускался огромный светло-розовый пион. Он сидел внутри этого великолепия зеленого, розового и красного, как кукушонок в чужом гнезде, при этом выглядя так на своем месте, что к флористу, создававшему это украшение не было никаких вопросов. Иногда среди буйства разных веточек, бутонов и листиков вырастали желто-красные каллы, похожие на блуждающие огоньки, заманивающие путников. Под вазой, на специальном большом блюде, которые выглядело как гнездо для всего этого букета расположилось какое-то неприличное количество фруктов. Тесей видел столько фруктов за раз, только когда подрабатывал у мэрии, помогая разгружать грузовик с продуктами, привезенными для какого-то банкета с гостями из тринадцатого. Тогда им в качестве прибавки к оплате отдали целый ящик подпорченных в дороге фруктов, которые имели «непрезентабельный» вид. Однако на вкус, они оказались лучше, чем представлял себе Тесей божественный нектар из древнегреческих мифов.

Взяв апельсин Тесей принялся осторожно, почти благоговейно снимать с него грубую плотную кожуру. По вагону тут же разнесся терпкий, узнаваемый из тысячи запах цитруса, который у мальчика всегда ассоциировался с праздником. Но никто даже не обратил внимания на разливающийся аромат: за те небольшие часы, что они провели в окружении всей этой роскоши, даже Ребекка привыкла к такому количеству раньше не существовавших даже в мечтах запахов. Девочка накладывала себе уде вторую порцию какого-то сливочного супа из фарфоровой супницы, расписанной замысловатыми золотыми и цветочными узорами. По лицу Картер можно было предположить, что она впервые в жизни видит столько еды, а значит собирается наедаться, пока ее живот не лопнет или пока на столе не останется и крошки. Хлоя, специально севшая на другой конец стола, потому что Персей сказал ей, что от нее несет сигаретным дымом, и она обиделась на это замечание, деловито намазывала разрезанную пополам пшеничную булочку маслом. Для нее все это богатство не было в новинку, но несмотря на это, она наслаждалась им точно так же, как и дети.

Люди тринадцатого, молчаливые и одетые все в один и тот же наряд – красную тунику с такими же красными брюками и странный головной убор, похожий маленький нимб у них за головой, постоянно подливали в фарфоровые чашки детей какую-то смесь какао и кофе, которая бодрила ровно настолько, чтобы они не заснули от монотонного движения, но при этом эта жидкость не заставляла сердце заходиться от внезапного прилива энергии. Стеклянные бокалы всегда были наполнены каким-то соком, каждый раз отличавшимся от предыдущего при помощи этих самых слуг. Улыбки этих слуг, постоянно натянутые на лицо были только такими же пресными, без того счастливого сахара «свободных» граждан. Тесей пытался в начале поездки с ними заговорить, но все было в бестолку. «Красные человечки» или стыдливо отворачивались, или просто игнорировали его слова. Все, кроме каких-то примитивных просьб. Чуть позже Хлоя объяснила, что это авоксы, или иначе говоря бесгласые. Они не могут говорить с пассажирами поезда.

Вагон-ресторан плавно качается. В такт стуку колес, доносящемуся откуда-то из-под блестящего деревянного паркета, уложенного «елочкой» и стен вагона-ресторана, отделанных деталями из полированной латуни и орехового шпона, перезванивается хрустальная люстра. Откуда-то из динамиков, спрятанных п углам вагона играет легкая музыка, которая должна создать непринужденную атмосферу, но на деле она только заставляя с каждым аккордом задумываться о том месте, куда они едут, и что ждет их дальше.

Пам-пам-пам.
Скоро начнется игра!
Пам-пам-пам.

Персей сидел напротив детей, не говоря ничего о самих играх, рассказывая только о том как красив Капитолий, и как нужно вести себя с другими трибутами, и как не опозориться на интервью. Но ничего на самом деле полезного, только манеры и общение, общение и манеры. Движения мужчины были медленными, каждое было выверено ровно настолько, чтобы в них не было суетливости. Они были рассчитаны на то, чтобы расходовать только нужную энергию и ни каплей больше. Нож ментора царапал тарелку с неприятным скрежетом, но тот казалось не замечал этого звука, а может быть он создавал его специально, проверяя кто из его наставляемых сорвется первым. Наконец Персей закончил разрезать несчастный кусок мяса и откинулся на спинку стула, переводя взгляд с Ребекки на Тесея и обратно на девочку.

– Стаффорд, ты слишком напряжен. – произнес Персей, потягиваясь за кувшином с каким-то очередным напитком из всего разнообразия, хранившегося на столе. Звук льющейся в стакан воды заставил Тесея немного расслабиться. Этот слегка журчащий стук напоминал о все той же весне, когда тающий снег перебирается по камням, спускаясь к морю. – Если будешь так же себя вести на Параде Трибутов и интервью, то спонсоры подумают, что ты труп. А трупам, знаешь ли, бульон на арену не пришлют. Только соболезнования.

Тесей поднял глаза на ментора и в них что-то сверкнуло. Не злость, нет, он не злился на Вальтера, но какое-то разочарование все же было. Парень надеялся, что как только они сядут в поезд, ментор начнет придумывать стратегию их победы. Хотя бы не для Тесея, но для Ребекки. А Персей казалось был слишком спокоен: обедал, смотрел в окно на проплывающие мимо дистрикты, препирался с Хлоей. Он вел себя так, будто у них в запасе было все время мира, хотя на деле оставалось всего пара часов до прибытия в Капитолий. Руки парня непроизвольно сжали ткань своих холщевых штанов, которые ему до сих было не на что поменять.

– Может быть, если бы ты рассказывал что-то кроме правил этикета, то я бы и чувствовал себя чуть увереннее. Пока мы с Беккой похожи на дрессированных собачек. – не удержался от колкости Тесей. – Спонсорам улыбайся, а трибутам нет, маши ручкой из окошка и веди себя прилично. Приличия не помогут на арене!

Ребекка, сидевшая рядом с парнем бросила на него короткий предостерегающий взгляд исподлобья и вернулась к своему ковырянию остатков салата. В повисшей после вспышки Тесея тишине было слышно как о дно фарфоровой тарелки скребется вилка. Однако Персей на дерзость мальчика не обиделся, только, сложив руки домиком, облокотился локтями на стол, глядя на него тем самым взглядом, каким действительно смотрят на незадачливого щенка, который вряд ли сможет превратиться в дрессированную собачку. Так он смотрел довольно долго. Ровно столько, чтобы Тесею хватило времени на то, чтобы десять раз прокрутить в голове сказанные слова и стушеваться. Ментор не корил его, но парень делал это сам. Тесей уже готов был открыть рот и извиниться за свои слова, но Персей сделал это раньше него.

– Уверенность, Стаффорд... Она не должна складываться только из знаний как убить противника и где чаще всего стоят чужие ловушки. Это глупо. Такие дети-машины, созданные побеждать, обычно проигрывают в самые напряженные моменты. Ваша уверенность должна быть такой, чтобы заставить других поверить, что вы и есть самая страшная ловушка на арене. – он вздохнул, глядя как Ребекка продолжает уплетать еще одну порцию салата. – Но это потом, сначала вам нужно научиться не пялиться на тарелку, как будто видите еду в первый раз.

– Я понимаю, но...

– Нет, не понимаешь. Чем усерднее ты будешь тренироваться на виду у всех, тем больше остальные будут знать о тебе, тем больше ты будешь обнажаться перед соперниками. Ты ведь не этого хочешь?

– Не хочу.

– Вот и правильно. Ты хотя бы умный. Что ты скажешь, когда выйдешь на интервью с Барри Прайсом? «Я не хочу убивать.»? Ты умрешь до гонга.

В вагоне повисла тишина, еще более вязкая, чем после вспышки парня. Даже Ребекка прекратила ковыряться в салате и стала жадно, практически впитывая глазами, наблюдать за их диалогом. Она была умной, вероятнее умнее Тесея. Девочка набиралась опыта на чужих ошибках, в то время как Тесей совершал эти ошибки направо и налево. Слова Персея были жестоки, однако в них была самая искренняя правда, начертанная не сколько словами, сколько кровью предыдущих ста сорока игр. От этой правды скулы сводило похлеще кислого варенья. Тесей сжал челюсти. Он знал, что ментор говорит правильные вещи, что его надо слушаться, но в то же время он ненавидел, когда его ставили на место. А именно этим сейчас и занимался Персей Вальтера. Ментор дрессировал своих трибутов.

– Скажу им, что я Стаффорд, – глухо ответил Тесей, произнося то, что он так отчаянно пытался искоренить из своей истории. – а Стаффорды не умирают на коленях. Им понравится. Они же этого хотят. Наследства.

Персей просто кивнул, рассматривая своего наставляемого как будто под увеличительным стеклом. Он видел, как слегка опустилась его голова, когда ему пришлось произносить фамилию, видел, как нахмурились брови, когда его осадили. Персей видел все это. И не мог не вспомнить других трибутов, которые точно так же, с точно такой же горячностью пытались защитить себя и своих напарников и проваливались. Эмоции никогда не были лучше расчетливости.

– Не обязательно называть фамилию. Но обязательно дать спонсорам удочку, на которую клюнут их деньги. Все, что вы будете делать в Тренировочном центре поможет вам выжить на арене. Будь то тренировки, общение с другими трибутами или даже манеры, про которые я говорил. Никто не будет голосовать за необразованного волчонка, но будут отдавать все средства на любимца публики, надеясь, что он выиграет. Ребекка, что скажешь ты?

Девочка вздрогнула, когда с губ ментора сорвалось ее имя. Ее вилка замерла на половине пути ко рту с наколотой, блестящей в свете люстры оливкой. Она подняла на Персея свои большие глаза и всего на мгновение в них мелькнуло что-то неуверенное. Но всего на мгновение.

– Что я им скажу? – протянула девочка, оттягивая ответ на вопрос. Теперь в ее взгляде появилась та звериная собранность, которую Тесей замечал у нее в школьном дворе в окружении жестоких и всегда готовых напасть одноклассников. – Скажу, что мне нечего терять. Наверное. В любом случае это будет правдой. И что хочу вернуться домой.

Она пожала плечами, возвращаясь к своему салату. Персей слегка сощурил глаза, наблюдая за девочкой. Он знал, что она делает: пытается уйти от прямого ответа, спрятаться за этим щитом из правды. И хоть ее ответ был искренним, он все равно не устроил бы спонсоров. Они бы посчитали ее жалкой, в то время как умение говорить в камеру правду на деле является самым большим проявлением смелости. Персей уже хотел сказать об этом, но в это время в Хлое проснулась ответственность эскорта, очевидно дремавшая в ней всю дорогу. Она встала из-за стола, и хлопнув в ладоши оперлась на его край.

– Хватит о грустном. Они умнички и хорошо выступят и на Параде и на интервью, не беспокойся, Перси. – она сделала акцент на имени своего напарника, растянувшись в такой сладкой улыбке, что ее хватило бы сполна чтобы исправить десяток банок этого кислого варенья. – Тесей был прав, мы должны думать и о стратегии. Поднимитесь.

Хлоя подошла к Тесею и Ребекке, осматривая их со всех сторон, как будто они были особенно подозрительны кабачком на базаре. Вроде и все хорошо, но что-то внутри не дает покоя, хотя при осмотре все очень даже красиво. Иногда она что-то бормотала себе под нос, но из-за постоянных звуков поезда это бормотание было даже не разобрать. Хлоя приподняла руку Тесея, прощупывая мускулы. Потом она перешла к Ребекке, заглядывая в ее глаза и теребя за щечки как старая тетушка, не видевшая племянников пару месяцев.

– Ну не идеал, но работать можно. Стилисты вас отмоют, постригут и будете красавчиками. Присаживайтесь. Не безнадежно. Перси? – промурлыкала Хлоя, глядя на их ментора со слегка прищуренными глазами.

– Работать конечно можно. – поморщился ментор, когда Хлоя в очередной раз назвала его ласковее, чем должна. Но тесей заметил, как рука Ментора сжала кружевную салфетку в кулаке. Но через мгновение от этого жеста ничего не осталось, как будто Персей заставил себя успокоиться. «Отработанный жест» – пронеслось в голове парня. – «Сколько же раз его называли так? А главное кто?». Очевидно это имя значит для их ментора куда большее, чем простое прозвище. Девушка только расцвела в улыбке.

– Эскорт седьмого и одиннадцатого мои хорошие друзья, мы могли бы организовать вам союз.

– Серьезно? – Персей посмотрел на Хлою так, как будто она предложила устроить масштабную аварию на Параде Победителей, а не просто организовать союз. – Мы даже не знаем трибутов этих дистриктов. Нельзя организовывать союз с какими-то незнакомцами.

– Включи запись Жатвы и узнаешь их. Нельзя тормозить на таком важном моменте, Перси.

– Жатва – это бред, просто представление. Мы узнаем их только в Тренировочном центре.

– Хорошо! Давай будем ждать пока всех хороших союзников разберут, а нам останутся только малолетки из шестого. – Хлоя всплеснула руками, выходя из-за стола явно недовольная развитием  диалога. Она принялась ходить по вагону взад и вперед и напряженный стук ее каблуков заставляя Тесея тоже нервничать. Он даже не заметил, что его собственные пальцы самостоятельно принялись выстукивать по колену какую-то чечетку, быстрее чем стук колес поезда. Как только он заметил это, то крепко сжал ткань брюк, окончательно превращая ее в месиво, чтобы успокоиться. Но ритм оставался, от отдавался в костях, в крови, стучащей где-то у висков. Это не помогало. Напряженная обстановка в вагоне не помогала ему привести мысли в порядок.

– Зачем нам вообще союзы? Мы что сами не справимся? Мы же не какие-то там...

– Не справитесь. – Персей говорил четко, как будто резал весь их разговор своими аргументами. Он даже не повысил голоса, но это было страшнее крика.Тесей стушевался, опустившись в кресле еще ниже под стол. Ему совсем не нравилось то, во что превращается их разговор.

– Даже не надейся. Вам обоим, – она указала на обоих трибутов четвертого с легкой, такой же ласковой улыбкой. – нужен голос разума, который сможет осадить твои честные порывы, парень. А то ты через пять минут будешь всех жалеть и тебя это погубит.

– Я все равно считаю, что не нужно торопиться с союзами. Надо дождаться хотя бы Парада Трибутов. Вдруг они только показывают свою храбрость, а на деле продажные трусы. Я не хочу подставлять своих детей.

– Хорошо, – Хлоя будто не слышала Персея, продолжая расхаживать по вагону, размышляя. – думаю, я смогу найти контакты эскорта из второго. Как минимум это профи, а мы кстати тоже относимся к карьерным дистриктам. Они только захотят с нами сотрудничать.

– Что? – Тесей подорвался, услышав слово «профи». Он готов был играть по правилам своей команды ровно до тех пор, пока ему не предлагали сотрудничать с убийцами. – Мы не будем сотрудничать с этими машинами для убийств, вы меня извините.

– Впервые я согласен с парнем. У них нет чести.

– Это неразумно не заключать союз.

– Да я лучше буду играть в команде со Сноу, чем с теми, кого с детства учат предавать и убивать! От Капитолия хотя бы понятно что ждать. – Тесей вышел из-за стола и посмотрел в глаза Хлое. Та стояла и глядела на мальчика с легким наклоном головы, как будто понимала его горячность, но ничего поделать не могла. – Нет, никакого второго и первого. А уж тем более... прости меня, Революция... тринадцатого. И не надо на меня так смотреть. Я не тупой и понимаю на что иду. Лучше я сдохну у Рога изобилия, чем буду жить, зная, что не смогу простить себя за союз с убийцами.

– Хлоя, никакого второго. Ты слышала этого парня. Мне нужны трибуты, а не самоубийцы из-за какой-то «карьерной стратегии».

– Но послушайте меня...

– Никаких профи.

Поезд заехал в тоннель, погребая их под тоннами горной породы. Вокруг в одно мгновение будто наступила ночь и единственным источником света остались фонарики на стенах и искрящаяся хрустальная люстра под потолком. Тишину вагона прорезал новый звук – низкий, пульсирующий гул, а за ним протяжный, едва слышный за стуком колес скрип. Поезд начал сбрасывать скорость. Теперь в вагоне кроме запахов еды и тонкого сладкого аромата духов Хлои, чувствовался легкий запах сырости, как будто гора через которую они пробивались находилась рядом с берегом водоема. Еще, легкий, едва различимый запах электричества, который проникал отовсюду.

– Это неразумно. Нужно думать не только о чести, но и о своих шансах. С профи они объективно выше, вы... – она открыла рот, но через мгновение закрыла его, сдерживая себя, чтобы оттуда не вылетело какое-нибудь оскорбление вроде «тупоголового пересмешника». – Ладно. Не хотите, ваши проблемы.

– Значит решили, союзы будем придумывать позже. Но, Тесей, напарники нужны. Без напарников на арене ты, считай, труп. Прислушайся к Хлое хоть тут.

Тесей не успел ничего ответить, хотя хотелось высказать что-то язвительное всем этим взрослым, думающим, что они знают его лучше, что они правы. А они знали. А они, черт возьми, были правы. И в где-то в глубине души Тесей это понимал. Но тем не менее, другая его часть, неразумная по словам Хлои, отказывалась принимать этот факт. Ребекка, ускользнувшая из-за стола во время перепалки сначала ментора с Хлоей, а потом и подключившегося к ним Тесея, теперь стояла у окна, указывая пальцем куда-то в уже начавшие сгущаться сумерки. Ее почти радостный голос разорвал тишину. В нем не было никаких отголосков того напряжения, которое казалось пронизывало вагон всего пару мгновений назад. Как будто этот спор не оказывал на девочку, все это время видимо находившуюся в пузыре собственного мира, никакого давления.

– Смотрите! Смотрите! Мы почти приехали!

Капитолий сиял в темно-синих сумерках – огромный, прекрасный и холодный, как лезвие ножа, когда резавшее Панем. Поезд ехал по большой дамбе, разделявшей большое озеро. С другого бока шумит вода, падающая с искусственного водопада. А впереди, прямо перед окнами открылся вид на когда-то всевластную столицу, а теперь всего лишь болезненное напоминание об этой власти и место, где с каждым годом в геометрической прогрессии растет количество боли – Капитолий. Телекамеры и детская, слегка размытая память Тесея ничуть не преувеличивали его великолепие. Скорее даже наоборот. Сможет ли обычная камера передать такую монументальность и роскошь? Здания, которые устремлялись на десятки метров, если не километров в небо, переливались на заходящем солнце всеми цветами радуги. Они были красивые, конечно, но такие холодные, будто красивые надгробия, отданные героям Революции на городском кладбище. Белые колонны, сверкающие на солнце, золотые купола разных торговых центром или жилых зданий. Красиво, до тошноты красиво.

Солнце дробилось среди стен и крыш на миллионы осколков, и Тесей поймал себя на мысли, что смотрит не просто на красивую картинку, а на реальное место со своей историей, которое больше напоминало гигантский мавзолей, отданный именам, которые больше никогда не произнесуться, обращаясь к живому человеку. Только здесь вместо мертвых будут хоронить живых. Например его, или двадцать семь других подростков.

Тесей приблизился к окну, в которое глядела Ребекка, и встав на носочки почти перегнулся через ее плечо, чтобы увидеть город. По озеру, через которое они проносились, разрезая водную гладь железной дорогой, словно медлительные рыбы скользили теплоходы и катера, съезжающихся на церемонии игр гостей. Тесей видел, как маленькие фигурки на бортах кораблей, заметив поезд, который уже начал сбрасывать свою скорость, начинали суетиться, собираться кучками и махать руками, приветствуя трибутов. Как бы тринадцатый не пытался изгнать из Капитолия роскошь, они не могли изгнать из него столицу. Капитолий был и остается центром и бьющимся в ритме времени сердцем Панема, и вряд ли что-то, даже Революция сможет это изменить.

Глядя на приближающиеся дома Тесей понимал: обратного пути нет.

Желудок сжался в холодный комок. Ногти оставили на внутренней стороне полумесяцы от того, как сильно он сжимал кулаки.

Игры начинались.