17 глава
Ты заметалась по гаражу, как зверь, загнанный в клетку.
Сердце колотилось в горле вместе с подкатывающей тошнотой, в висках пульсировала паника, и ты не могла думать, только чувствовать, реагировать и искать выход там, где его, казалось, не было. Стены давили, потолок нависал, воздух стал тяжёлым, вязким, и каждый вдох давался с трудом.
Шаги приближались. Ручка дёрнулась снова, на этот раз сильнее, настойчивее. Ещё секунда и дверь откроется.
Ты схватила металлический ящик, прижала его к груди, и в последний момент, когда дверь уже начала скрипеть, открываясь, ты нырнула под машину.
Пространство было тесным, воняло маслом и горячим металлом. Ты вжалась в холодный бетон, чувствуя, как острые грани ящика впиваются в рёбра, как сердце колотится о грудную клетку, как пот заливает глаза. Ты замерла, не дыша, не двигаясь.
Сверху, над тобой, громыхнула дверь, Сынхо открыл её широко, не таясь, не прячась. Свет из коридора упал на пол гаража, выхватив из темноты кусок бетона, край верстака, колесо машины, под которой ты лежала. Ты зажмурилась, боясь, что даже отражение света от зрачков выдаст тебя.
- Заходи, не стой на холоде, - голос Сынхо прозвучал совсем близко, и ты почувствовала, как по спине побежали мурашки. Он говорил спокойно, даже весело, будто приглашал старого друга на чашку чая.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. И в наступившей тишине ты услышала второй голос.
- Холод мне не страшен. Я и не в такие дни работал.
Голос был низким, хриплым, с той особенной ноткой, которая появляется у людей, привыкших отдавать приказы и никогда не слышать возражений. В нём была власть. И была усталость. Такая глубокая, такая старая, что, казалось, она въелась в самые кости.
Ты медленно, боясь сделать лишний звук, повернула голову, пытаясь разглядеть того, кто вошёл. Из-под машины были видны только ноги. Две пары. Одна в тяжёлых ботинках, в которые Сынхо обувался, когда провожал тебя до остановки. Вторая в стоптанных домашних тапочках, которые носит человек, давно отказавшийся от мира.
Сонхо.
Ты поняла это раньше, чем успела подумать. Брат. Тот, кого ты искала. Тот, кто уничтожил улики. Тот, кто, по словам Сынхо, уехал в другой город. Он был здесь. Всё это время он был здесь, жил в этом доме, прятался за спиной брата, делая вид, что его не существует.
- Устал я сегодня, - сказал Сонхо, его голос прозвучал устало, равнодушно, будто он говорил о погоде или о том, что на ужин. - Пришлось ехать в объезд, там дорогу перекрыли. Опять какие-то активисты собрались, требуют пересмотреть дело.
- Пусть требуют, - усмехнулся Сынхо. - Год прошёл. Кому оно нужно?
Ты слышала, как он прошёлся по гаражу, открыл что-то, звякнул металлом. Бутылка. Стекло. Жидкость, которую разлили по стаканам.
- Всё равно эта история меня достала, - продолжил Сынхо. - Пару дней назад какая-то девчонка приходила. Журналистка, сказала. Про тебя спрашивала.
Ты замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что, казалось, машина над тобой вибрирует.
- Журналистка? - Сонхо хмыкнул, и в этом звуке было что-то, от чего по спине побежал холод. - Молодая? С тёмными волосами? Бледная?
- Откуда знаешь? - удивился Сынхо.
- Видел её. У дома матери того парня. - Сонхо помолчал, и в тишине гаража стало слышно, как он делает глоток. - Следила, наверное. Или расспрашивала. Мне это не нравится.
- Да ладно, - отмахнулся Сынхо. - Девчонка, глупая ещё. Сказала, что статью пишет о пенсионерах. Я её на такси отвёз, адрес узнал. Если что найдём.
Ты слышала, как кровь шумит в ушах. Адрес. Он знает твой адрес. Он знает, где ты живёшь. Где мама. Где твой дом. Эта информация, которую ты так старательно скрывала, теперь была у него. И он говорил об этом так легко, будто это было само собой разумеющимся, знать, где живёт человек, который задаёт лишние вопросы.
- Адрес - это хорошо, - сказал Сонхо, и в его голосе появилось что-то новое. - Но если она продолжит копать…
- Не продолжит, - перебил Сынхо. - Я с ней поговорил. Она ничего не знает. Просто любопытная.
- Любопытство до добра не доводит, - Сонхо сделал ещё один глоток, и ты услышала, как стакан глухо стукнул о верстак. - Ты же помнишь того парня? Тоже любопытный был. Всё хотел узнать, кто за его делом стоит. Пока не узнал.
Они оба засмеялись. Негромко, спокойно, будто вспоминали что-то забавное. Этот смех пробирал до костей, заставлял волосы шевелиться на затылке, кровь стынуть в жилах. Они говорили о чьей-то смерти так, как говорят о сломанном инструменте или испорченном ужине.
- А что тот парень? - спросил Сынхо, и в его голосе не было и тени сожаления. - Ты тогда всё уладил?
- Всё, - ответил Сонхо коротко. - Улики уничтожил, свидетелей запугал, дело закрыл. Даже начальству доложили, что парень сам уехал. Кто ж проверять будет?
- А тело?
- Тело… - Сонхо помолчал, и в этой паузе было что-то, от чего ты перестала дышать. - Тело там, где и должно быть. В подвале. Никто не найдёт. Я специально выбрал это место, старые развалины в поле, туда даже бомжи не ходят.
Ты прижала руку ко рту, чтобы не закричать. Подвал. То самое место. То, где каждую ночь ты просыпалась на холодном кафеле. То, где голос звал тебя по имени. То, где ты умирала снова и снова.
- А та девчонка, - сказал Сынхо, и в его голосе появилась новая нотка - задумчивость, смешанная с чем-то более тёмным, - если она всё-таки продолжит искать?
Сонхо не ответил сразу. Ты слышала, как он прошёлся по гаражу, остановился у верстака, взял что-то металлическое, тяжелое.
- Если продолжит, - сказал он наконец, - то будет как с тем парнем. Только её никто искать не будет. Журналистка, девица, гуляла одна допоздна, мало ли что может случиться.
Сынхо хмыкнул, и этот звук показался тебе самым страшным из всего, что ты слышала сегодня. Обычный смешок человека, для которого чужая жизнь ничего не значит.
- Жалко, - сказал он. - Симпатичная.
- Симпатичных много, - отрезал Сонхо. - А спокойствие одно.
Они замолчали. Ты лежала под машиной, вжавшись в холодный бетон, чувствуя, как ящик с уликами врезается в рёбра, как сердце колотится, как каждая клетка тела кричит.
Но ты не могла убежать сейчас. Когда они здесь, в двух метрах, когда любое движение, любой звук выдаст тебя. Ты замерла.
- Ладно, - сказал Сонхо, и ты услышала, как он ставит стакан на верстак. - Пойду, лягу. Устал сегодня.
- Иди, - ответил Сынхо. - Я тут ещё покопаюсь. Инструменты разложу.
Послышались медленные, тяжелые шагм, они прошли мимо машины, и ты видела край домашних тапочек, стоптанные, старые, в которых Сонхо прошёл, наверное, не один десяток километров по этому гаражу, по этому двору, по этой жизни, которую он выбрал.
Дверь скрипнула, открываясь, и холодный воздух ворвался в гараж. Сонхо сказал что-то на прощание, но ты не расслышала слов.
Дверь закрылась. Шаги затихли. В гараже остался только Сынхо.
Ты слышала, как он ходит по гаражу, открывает ящики, переставляет инструменты. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, и каждый раз, когда они приближались к машине, ты переставала дышать, боясь, что он наклонится, заглянет под днище, увидит тебя.
Он прошёл мимо. Остановился у верстака. Что-то звякнуло, упало, он выругался сквозь зубы.
А потом наступила тишина.
Ты ждала. Ни звука. Только твоё сердце, которое колотилось невыносимо громко.
Сынхо тяжело, протяжно вздохнул, как человек, который не хочет, но должен что-то сделать. И ты услышала, как он двинулся к выходу.
Дверь открылась. Скрипнула. Шаги затихли.
Ты ждала. В гараже было тихо. Только запах масла, холодный бетон под спиной, ящик с уликами, который ты прижимала к груди, как единственное спасение.
Ты начала медленно, осторожно выползать из-под машины, стараясь не касаться ничего, что могло бы издать звук. Руки дрожали, локти подкашивались, но ты двигалась, сантиметр за сантиметром, пока не оказалась снаружи.
Ты встала на четвереньки, прислушиваясь. Вокруг была тишина.
Ты поднялась, схватила ящик и рванула к двери.
Ручка была холодной, скользкой. Ты нажала, потянула, дверь не открывалась.
Сердце упало вниз.
Заперто.
Ты дёрнула сильнее, дверь не поддавалась. Паника накрыла волной. Ты шарила руками по металлу, ища задвижку, щеколду, что угодно, что могло бы открыть эту проклятую дверь. Пальцы скользили, не слушались, и ты уже была готова закричать, когда нащупала маленький рычажок сбоку. Дёрнула.
Щелчок.
Дверь открылась.
Ты вылетела наружу, в холод, в темноту, в ветер, который ударил в лицо, обжигая щёки, раздувая волосы. Не оглядываясь, не останавливаясь, ты бежала через двор, перепрыгивая через корни деревьев, через камни, через собственный страх. Калитка встретила тебя протяжным скрипом, и ты вылетела на улицу, не закрывая её за собой, не думая о том, что Сынхо услышит, поймёт, кинется в погоню.
Ты бежала. Мимо деревьев, мимо фонарей, которые не горели, мимо собственной тени, которая неслась за тобой, как призрак. Ноги скользили по мокрой траве, воздух рвал лёгкие, но ты не останавливалась.
Только когда деревня осталась далеко позади, когда впереди показались огни города, ты упала на колени, сжимая в руках металлический ящик, и зарыдала.
Они знали. Они знали всё. Они убили человека и спрятали его там, где ты умирала каждую ночь. И они собирались сделать то же самое с тобой, если ты не остановишься.
Но ты не остановишься.