Эпилог.
– Что такое любовь? – спросил однажды техник у Адриана Восса.
– Ошибка, — ответил он. – Баг. Сбой, который я не могу исправить.
– И как с ним бороться?
– Стирать. Каждый раз. Снова и снова.
– А если она возвращается?
Восс не ответил. Потому что она всегда возвращалась. И он не знал, как это остановить. Даже после ста лет экспериментов. Даже после миллиона чистых сознаний.
Любовь возвращалась.
Как сорняк. Как вирус. Как обещание, которое нельзя отменить.
***
Элейна стояла под душем.
Вода была ледяной. Она стояла, прижавшись лбом к кафельной стене, и пыталась не думать. Не думать о нём. О том, как он смеялся. О том, как его пальцы скользили по её шее - уверенно, нежно, собственнически. О том, как он шептал: «Я здесь. Я с тобой. Всегда».
Она помнила. Всё. Каждую секунду. Каждый вздох. Каждую ложь системы, которая обещала, что на этот раз чистка будет последней.
Это была шестая. И снова - провал.
«Резидуальная эмоциональная память», – значилось в её карте. Мягкое название для пытки.
Элейна выключила воду. Вытерлась. Оделась в серое - другого цвета в её гардеробе не было. На столе лежала старая фотография. Единственная. Та, которую система не нашла. Мальчик с растрёпанными волосами. Девочка с каштановыми косичками. Они показывают языки и корчили рожицы. Счастливые. Не знающие, что через несколько дней их разлучат. Она взяла фотографию. Провела пальцем по изображению мальчика.
– Я всё ещё здесь, – прошептала она. – Всё ещё помню. А ты?
В тот же день, в обеденный перерыв, Том вышел из Центра Нейронных Технологий. Он не знал, зачем. Просто ноги сами понесли его в Нижний город - туда, где он никогда не бывал. Или бывал? Он не помнил.
Улицы были серыми, пустыми. Старые здания, облезлые стены. Никаких дронов. Никаких камер. Только тишина. Он шёл, не разбирая дороги. Какое-то чутьё вело его вперёд - туда, где когда-то был вход в коллектор. Туда, где когда-то пахло сыростью и свободой.
– Эй, парень, – окликнул его чей-то голос.
Том обернулся. Старик. Морщинистый, с жёлтыми, мутными глазами. Сидел на крыльце заброшенного здания и смотрел на него.
– Ты потерялся?
– Нет, – ответил Том. – Я… не знаю.
Старик усмехнулся.
– Бывает. Иди сюда. Посиди.
Том сел рядом. Не понимал зачем. Просто - сел.
– Ты из Верхнего города, – сказал старик. – По одежде видно. Серый костюм. Идеальная стрижка. А глаза - пустые.
– У меня всё хорошо, – машинально ответил Том.
– Знаю, – старик кивнул. – У вас у всех всё хорошо. Система позаботилась. – Он помолчал. – Но ты пришёл сюда. Зачем?
– Я не знаю, – повторил Том. – Просто кажется, словно здесь я когда-то потерял что-то важное. Не знаю, что именно. Но внутри болит, когда пытаюсь вспомнить.
Старик смотрел на Тома молча. Сосредоточенно. Словно гадал - вспомнит или нет? «Точно не вспомнит. Никогда», - думал старик. - «Мы хорошо его почистили.»
А Том сидел и не понимал – почему пришёл сюда? Что ищет? Кого ждёт? Что же такого важного он потерял? И чьи глаза снятся ему каждую ночь? Синие. Яркие.
Система стёрла всё.
Имена. Лица. Поцелуи. Обещания. Но она забыла про память кожи. Про то, как ладони узнают друг друга в темноте. Про то, как два тела, даже через полгорода, тянутся друг к другу - неосознанно, необъяснимо, неизлечимо.
Каждую ночь, ровно в 2:47, два сердца на разных концах города бились в унисон, а губы во сне шептали – «люблю.»
Система не могла это объяснить. И не пыталась. Потому что некоторые вещи лучше не трогать. Можно выжечь слёзы. Можно лишить возможности громко смеяться. Можно заставить думать так, как удобно системе. Но стереть любовь? Никогда.
Любовь живёт не в нейронах, поддающихся корректировке. Она живёт под кожей. Как вирус.
Любовь – и есть самый большой вирус.