1 глава
Густав заметил её в коридоре во второй месяц учебного года.
Стелла училась в десятом, он — в выпускном, одиннадцатом классе. Их параллели разделял всего один лестничный пролёт, но в школьной иерархии это была целая пропасть.
Она сидела на подоконнике в холле второго этажа, листая потрёпанного учебника физики, и пила холодный кофе из картонного стаканчика. Длинные светлые волосы падали на лицо, скрывая выражение скуки и усталости, которое так зацепило Густава. Он сам был живым воплощением этой усталости — цветные волосы, татуировки на руках, вечная отстранённость.
Густав подошёл первым.
— Холодно тут — сказал он вместо приветствия, кивая на её оголённые коленки под короткой юбкой.
Стелла подняла глаза,серые с длинными ресницами. Она долго смотрела на его татуировку с разбитым сердцем на щеке, потом хмыкнула:
— А ты, видимо, тот самый Густав, о котором учителя говорят «подающий надежды, но слишком депрессивный».
— Видимо) — он улыбнулся краем губ.
– А ты та, кто читает Сэлинджера в школе, где все читают только по диагонали «Войну и мир».
Так началось их странное знакомство.
Оказалось, у них было много общего: музыка, нелюбовь к системе, привычка курить на заднем дворе школы под старым клёном. Густав начал ухаживать за ней так, как умел только он — не банально, не громко. Он приносил ей диски с неизданными треками своих друзей, рисовал на её тетрадях маленьких грустных призраков, а однажды написал на её парте маркером: «Ты моё спасение, хотя сама тонешь».
Стелла таяла,она позволяла себя уводить после уроков, разрешала держать за руку на переменах, принимала его тёплые кофты, когда она замерзала.
Густав был влюблён без памяти,он даже перестал сбегать с последних уроков, только чтобы проводить её до кабинета литературы.
Он не знал одного..
Стелла уже три месяца встречалась с Максом — парнем из его же, одиннадцатого класса. Высоким, накачанным, с вечной ухмылкой на лице, тем, кто считал Густава «чмошником-эмо» и Стелла ни разу не обмолвилась об этом Густаву. Она говорила, что занята по вечерам, что спешит на подготовку к экзаменам, а сама убегала к Максу в его старую серебристую «Тойоту», припаркованную за двумя кварталами от школы, чтобы никто не видел.
Густав слепо верил, потому что, когда она смотрела на него, весь остальной мир исчезал.
Исчез и Макс — ровно до того дня, когда Стелла сама не пришла в школу с красными глазами. Она не села на своё обычное место у окна в столовой, где Густав уже ждал её с двумя пластиковыми стаканчиками американо.
— Густав.. — тихо сказала она, даже не взяв кофе.
– Мы расстались с Максом.
В голове Густава что-то громко щёлкнуло и сломалось.
— С кем? — переспросил он, голос стал низким и чужим.
— Я должна была тебе сказать в самом начале,но я.. ты был таким добрым, а Макс — он просто присутствовал, я думала, получится разорвать, пока ты не узнаешь, ну не получилось.
Она всхлипнула. Густав молчал минуту, другую. Его пальцы с кольцами сжали стакан так, что горячий кофе пролился на кожу,он не почувствовал боли.
— Ты играла со мной, Стелла? — спросил он почти шёпотом.
— Всё это время, пока я рисовал для тебя призраков и отдавал последнюю кофту, ты бегала к нему?
— я не хотела тебя ранить.
— ты выбрала не того парня, чтобы не ранить. — он встал, и его тень накрыла её целиком.
– Ты выбрала того, кто называет меня «пидором» в раздевалке, спасибо Стелл, отличный вкус.
Он развернулся и ушёл, оставив стакан на столе. Кофе тёк по пластику, рисуя коричневые дорожки, похожие на слёзы.
Две недели Густав не подходил к ней. Он носил чёрные очки даже в помещении, перестал улыбаться и снова начал сбегать с уроков. Стелла пыталась поговорить — он проходил мимо, как сквозь стену.
А потом в пятницу Густав узнал, что Макс сам бросил Стеллу, причём сделал это публично, в коридоре между четвёртым и пятым уроком, на глазах у всех, добавив: «Надоела, иди к своему татуированному клоуну».
Густав узнал об этом от её подруги.
И что-то в нём перемкнуло(?)
Он дождался Макса после шестого урока у школьных ворот, за бетонным забором, где не было камер. С собой Густав взял только свои костяшки пальцев и глухую, холодную злость.
Макс вышел один, в наушниках, насвистывая какой-то рэп.
— Эй, спортсмен! — окликнул его Густав из-за угла.
Макс обернулся, снял один наушник,на его лице расцвела презрительная усмешка.
— О, смотрите-ка. Депрессивный поэт пришёл стихи почитать? Иди отсюда, пока я тебе эти скрепки из губ не повыдёргивал.
Густав сделал шаг,потом второй. Макс не успел среагировать — первый удар пришёлся в челюсть, резкий, хлёсткий, с металлическим звоном колец о зубы.
Макс охнул и схватился за лицо,второй — в солнечное сплетение. Он сложился пополам, хватая ртом воздух.
— Ты..охренел? — прохрипел Макс, пытаясь выпрямиться.
Густав наклонился к самому его уху. Его голос был тихим, ледяным, без тени привычной меланхолии.
— Я не за то, что ты её бросил — сказал он.
— Мне плевать,ты мог убить её,а я бы не пришёл. Я пришёл за то, что ты смел трогать её, пока она принадлежала мне.
Ты не понял, Макс? Она носила мои кофты,она пила со мной вместе кофе. Ты был в её телефоне контактом «спортзал», а я — «мой свет». Запомни это лицо, когда будешь объяснять родителям, что упал с лестницы.
Последний удар — в переносицу, кровь хлынула ручьём.
Густав выпрямился, отряхнул костяшки о джинсы и, не оглядываясь, пошёл прочь.
Он не чувствовал ни боли, ни радости,только пустоту, которая была знакома ему с детства.
На следующий день в школе говорили только об этом. Макса увезли в травмпункт — сломанный нос и два ребра. Густав сидел на том же подоконнике, где они познакомились со Стеллой, и смотрел в окно на серое небо.
Она подошла сама, села рядом, не касаясь.
— Ты из-за меня? — спросила она тихо.
— Нет. — соврал Густав.
— Из-за принципа.
Она помолчала, а потом взяла его руку — разбитую, в ссадинах — и осторожно поцеловала костяшки.
— Густав, прости меня, я была дурой.
Он не отнял руку,но и не сжал её в ответ. Просто закрыл глаза и выдохнул.
— Знаешь, Стелл, — сказал он, глядя в потолок.
– В моих песнях всё кончается плохо,думаю, и у нас с тобой тоже.
За окном начинался дождь, школьный коридор медленно пустел, а двое на подоконнике всё сидели рядом — слишком близко, чтобы быть чужими, и слишком далеко, чтобы быть вместе.