Смерть побеждает логику

Повешенный — аркан Таро. Карта временной неподвижности,

которая ведёт к новому пониманию.

Лиам вышел из конюшни, щурясь от вечернего солнца. Скула ныла, губа саднила, а рёбра напоминали о себе при каждом вдохе. Он даже не успел толком осмотреться во внутреннем дворе, как к нему быстрым шагом направился парень — примерно его возраста, худощавый, с копной рыжеватых волос, торчащих во все стороны, и веснушками, рассыпанными по носу и щекам.

— О, Святые Угодники, Рене! — воскликнул он, всплеснув руками. — Я так и знал, что ты найдёшь приключения на свою задницу! Сначала бой с Вернером, а теперь ещё и это! Дай угадаю — Михаил?

Лиам моргнул. Парень смотрел на него с искренним беспокойством, но в глазах плясали весёлые искры. Друг? Определённо друг. Или, по крайней мере, кто-то, кто хорошо знает Рене.

— Он самый, — осторожно ответил Лиам, решив не вдаваться в подробности.

— Я так и знал! — парень схватил его за рукав и потянул куда-то в сторону замковых построек. — Пошли, пошли, не стой столбом. У тебя кровь на лице, ты похож на жертву пьяного кузнеца. И не спорь, я всё равно тебя заштопаю.

Они миновали несколько дверей, поднялись по узкой лестнице и оказались в небольшой комнате, заставленной склянками, пучками сушёных трав и стопками чистых тряпок. Пахло здесь резко, но не противно — мятой, лавандой и чем-то спиртовым.

— Садись, — скомандовал парень, указывая на деревянный табурет. — И раздевайся. Давай-давай, не стесняйся. Я твои причиндалы уже видел, можешь не краснеть.

Лиам хмыкнул, но подчинился. Стянул куртку, потом рубаху. Парень, которого, как выяснилось из его же непрекращающегося монолога, звали Матис, тут же принялся осматривать рёбра, цокая языком и бормоча что-то себе под нос.

— Слушай, — начал Лиам, — я, кажется, головой ударился. Сильно. Немного… путаюсь.

Матис замер на секунду, потом пожал плечами:

— Неудивительно. Вернер тебя знатно приложил. Но ты тоже был хорош, я видел. Почти достал его. Почти.

Он снова задвигался, ощупывая бока Лиама, и его болтовня не прекращалась ни на миг.

— Ты, кстати, в курсе, что я всего лишь помощник? — говорил он, накладывая какую-то прохладную мазь на ушибы. — Не настоящий лекарь. Но я стану им, вот увидишь. Ещё пара лет — и старый Лоран уйдёт на покой, а я займу его место. Буду лечить всяких герцогов и графов, а не только прислугу и охотников вроде тебя.

Он усмехнулся, но без злобы.

— Хотя ты, Рене, всё равно будешь моим любимым пациентом. Самый дырявый клиент за всю мою практику. Честное слово, ты коллекционируешь шрамы, как дамы — драгоценности.

Лиам скосил глаза вниз. На его торсе действительно было больше шрамов, чем он помнил на своём собственном теле. Тонкие белые линии, пара звёздочек от стрел, длинный рубец через рёбра. А ещё — свежие засосы. На шее, на ключице, один даже сползал на плечо.

Матис проследил за его взглядом и расплылся в улыбке, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— О-о-о! — протянул он. — А это у нас что? Свеженькое! Я смотрю, ты времени зря не терял! Давай, колись — кто на этот раз? Та хорошенькая брюнетка из свиты герцогини д’Альбрэ? Или, может, рыженькая дочка конюшего? Нет, подожди, у неё другие вкусы… Может, вдова де Граммона? Она на тебя уже как месяц глаз положила, все придворные сплетницы судачат!

Лиам подавился воздухом. Он понятия не имел, кто оставил эти засосы. Рене, судя по всему, был тем ещё ходоком. Придётся соответствовать.

— Угадаешь с трёх раз — скажу, — уклончиво ответил он.

Матис закатил глаза.

— Ну, конечно. Ты всегда так говоришь. И никогда не рассказываешь. Вот что ты за человек, Рене? Я тебе душу открываю, все сплетни двора выкладываю, а ты — молчок.

Он вздохнул притворно-трагически и продолжил обрабатывать ссадину на скуле Лиама.

— Кстати, о сплетнях. Ты в курсе, что Михаил — редкостный мудак? Хотя что я спрашиваю, ты и сам знаешь. Но ты не поверишь, что я видел сегодня!

Он понизил голос, хотя в комнате никого больше не было.

— Помнишь, он отказался выходить на арену против Вернера? Сослался на подвернутую ногу. Ложь! Наглая, бесстыдная ложь! Я сам видел, как он через пару часов после этого объявления бежал по лестнице, как горный козёл. Никакой хромоты! Просто струсил, вот и всё. А крайним выставили тебя.

Лиам нахмурился.

— Так это Михаил должен был драться с Дорианом?

— Ну конечно! — Матис всплеснул руками. — Ты что, правда забыл? Ах да, голова… Так вот, да. Его Высочество наследный принц должен был показать удаль молодецкую перед двором. А вместо этого подставил тебя. И ты, между прочим, дрался достойно! Вернер, конечно, мастер, но ты продержался дольше, чем многие. И даже достал его под конец! А этот… — Матис фыркнул. — Он потом ещё и в конюшню побежал, злой как собака. Я видел, как он вылетал оттуда с разбитой мордой. И, знаешь, это зрелище меня несказанно порадовало.

Он ухмыльнулся и подмигнул Лиаму.

— Давно пора было ему кому-то врезать. И то, что это сделал ты — бастард, которого он считает грязью под ногами — это вдвойне приятно. Конюхи всё видели, так что к утру новость разойдётся по всей прислуге. Ты теперь герой, Рене. По крайней мере, для тех, кто драит полы и чистит лошадей.

Лиам не удержался от улыбки. Этот Матис ему определённо нравился.

— А что насчёт Вернера? — спросил он осторожно. — Дориана?

Матис пожал плечами, накладывая повязку на рёбра.

— А что Вернер? Нормальный он. Шутит смешно, когда ко мне заходит. После боёв с ним у пострадавших минимум травм — он бьёт точно, технично, но без лишней жестокости. У меня работы меньше. А когда сам попадает ко мне на осмотр, ведёт себя прилично. Не ноет, не возмущается, не тычет своим герцогством. Мы даже поболтать успеваем.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Странный он, конечно. Все считают его пустышкой, младшим сынком без будущего. Мать его вроде как дураком считает. Но я так не думаю. У него глаза… умные. Очень умные. И улыбается он так, будто знает что-то, чего не знаешь ты.

Матис вдруг помрачнел.

— А Михаил, знаешь… он меня однажды ударил. Просто так. Я хотел помочь ему — у него кровь шла из носа после тренировки — а он заорал, что я грязь, и врезал мне по лицу. Потом ещё и главному лекарю нажаловался, что я лезу не в своё дело. Лоран меня тогда знатно отчитал, хотя сам понимал, что принц — просто самодур.

Он замолчал, заканчивая перевязку, и его лицо снова просветлело.

— Ладно, хватит о грустном! Снимай штаны.

— Что?

— Штаны снимай, говорю. У тебя на бедре здоровенный синяк, я видел, когда ты заходил. Хромаешь. Давай-давай, не строй из себя скромника.

Через несколько минут, осмотренный, перевязанный и напоенный травяным чаем из глиняной кружки, Лиам сидел на табурете и слушал, как Матис продолжает щебетать. Теперь он рассказывал о настроениях при дворе — кто с кем враждует, кто на кого косится, какие союзы заключаются за закрытыми дверями. Лиам впитывал информацию, как сухая губка.

Король — его отец, о котором Матис говорил с осторожным уважением, но без особой теплоты. Два младших брата Рене — законные принцы, один из которых, Михаил, был тем ещё ублюдком, а второй, Гийом, вроде бы ничего, но слаб характером и во всём слушается старшего. Война с ночными тварями — затяжная, кровавая, уносящая жизни знати и простолюдинов. Вернеры — одна из четырёх великих семей, их влияние огромно, и король их недолюбливает, но вынужден считаться.

Наконец Матис закончил и, порывшись в своём ящике, извлёк оттуда знакомую коробку.

— Держи, — сказал он, протягивая её Лиаму. — Ты забыл её у меня пару дней назад. Мы тогда ещё смеялись, помнишь? Говорили, что Вернер — вылитый Рыцарь Мечей с этой карты. А ты у нас — Колесо Фортуны, которое вечно пытается по тебе проехаться.

Он хохотнул, а Лиам замер, глядя на колоду в своих руках. Та самая. Таро. С выцветшим бордовым фоном и золотым тиснением. Пальцы покалывало от прикосновения к картону.

— Спасибо, — выдавил он.

— Не за что. Береги себя, Рене. И постарайся не умереть на этой охоте. Мне будет скучно без твоих дырок.

Матис улыбнулся, но в его глазах мелькнула искренняя тревога.

Лиам вышел от него с колодой в кармане и головой, переполненной информацией. Ноги сами понесли его по коридорам — он не знал, куда идти, но тело, казалось, помнило. Лестница, поворот, ещё лестница, длинный коридор с гобеленами на стенах. Дверь. Простая, деревянная, без гербов и украшений.
Он толкнул её и вошёл.

Комната была небольшой, но уютной. Кровать, стол, платяной шкаф, сундук у стены. И бардак. Вещи разбросаны, ящики выдвинуты, бумаги рассыпаны по полу. Кто-то рылся здесь. Искал что-то.

Лиам медленно обвёл взглядом помещение и замер.

На подушке, свернувшись калачиком, спал кот. Огромный, чёрный, с ободранным левым ухом. Его бока мерно вздымались, а из приоткрытой пасти доносилось тихое, умиротворённое сопение.

Тот самый кот. С университетского двора. С арены. Которого кормил Дориан.

Лиам стоял и смотрел на него, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В кармане колода Таро прожигала бедро. На стене висел чей-то портрет — молодой мужчина со светлыми волосами, вьющимися до плеч, и зелёными, чуть надменными глазами. Рене де Шолль. Он сам.

Кот приоткрыл один глаз — изумрудный, сияющий — посмотрел на Лиама, фыркнул и снова засопел, будто говоря: «Ну наконец-то. Явился. Теперь можно и поспать спокойно».

Лиам опустился на край кровати, стараясь не потревожить животное, и уставился в стену. В голове крутились слова Матиса. Михаил. Вернер. Охота в полночь. Карты, которые сами находят его в разных мирах. Кот, который преследует его, как тень.

Кто ты такой, Рене де Шолль? И почему у меня такое чувство, что я уже был здесь раньше?

Ответа не было. Только тихое сопение кота и далёкий звон колокола, отмеряющего время до полуночи.
Лиам моргнул — и провалился.

Сначала была просто темнота. Мягкая, обволакивающая, как старое одеяло. Марсель под боком урчал, тёплый и живой, и этот звук убаюкивал. Лиам подумал: я только на минутку. Просто прикрою глаза. Просто дам рёбрам отдохнуть.

А потом комната вокруг него ожила.

Сны редко были для Лиама чем-то большим, чем бессвязная мешанина дневных впечатлений. Но этот сон был другим. Он разворачивался, как старый гобелен, слой за слоем, от самых первых нитей до последних стежков.

Сначала он увидел молодую женщину.

Светловолосую, с усталым, но нежным лицом. Она сидела на краю этой самой кровати и укладывала маленького мальчика — совсем кроху, с пухлыми щёчками и светлым пушком на голове. Женщина пела что-то тихое, колыбельную без слов, и её пальцы гладили одеяло. А когда ребёнок заснул, она уткнулась лицом в подушку и заплакала. Беззвучно, горько, как плачут те, кто не имеет права на слёзы.

Мать Рене, — понял Лиам. — Она была служанкой. Как моя.

Потом мальчик подрос. Та же комната, та же кровать. Он играл здесь деревянными солдатиками, устраивая целые сражения на подушках. Смеялся, когда один солдатик падал, и кричал «победа!» тонким детским голосом. Потом пришла та же женщина, уже с сединой в волосах, и забрала солдатиков, сказав, что пора учиться.
Мальчик стал старше. Теперь он лупил подушку кулаками — зло, отчаянно, срывая на ней всю ярость, которую не мог выплеснуть наружу. А потом падал лицом в ту же подушку и лежал так долго-долго, и плечи его вздрагивали.

Он тоже прятал слабость. Как я.

Вот комната наполнилась голосами. Друзья — молодые, шумные, они сидели на кровати и на полу, болтали, смеялись, передавали друг другу бутылку. Рене среди них — живой, острый на язык, с той самой ухмылкой, которую Лиам узнал бы в любом зеркале.

А потом пошли женщины.

Их было много. Брюнетки, рыжие, блондинки — целая вереница. Они приходили, и кровать становилась сценой для совсем других игр. Лиам видел эти сцены в подробностях — слишком ярких, слишком интимных — и чувствовал странную смесь смущения и узнавания. Рене брал от этих встреч ровно то, что хотел, и никогда не засыпал рядом. Девушка уходила — иногда сразу, иногда через час-другой — а он оставался один, раскинувшись на смятых простынях, и смотрел в потолок.

Как я. Точь-в-точь как я.

Потом в комнате появился котёнок. Чёрный, тощий, с рваным левым ухом. Он был таким маленьким и жалким, что Лиам не сразу узнал Марселя. Котёнок забрался на кровать и смотрел на Рене огромными изумрудными глазами, будто спрашивая: «Ну и долго ты будешь на меня смотреть? Покорми, что ли».

А потом появился он.

Миниатюрная фигура в тёмном плаще. Длинные чёрные волосы, острые скулы, серые глаза, в которых зима мешалась с любопытством. Дориан.

Сначала они ругались. Спорили до хрипоты, до красных лиц. Один раз даже подрались — сцепились прямо на полу, катаясь по ковру, как два диких кота, пока Марсель шипел на них со шкафа. Рене тогда разбил Дориану губу, а Дориан поставил ему фингал под глазом. Оба потом сидели на кровати, злые, запыхавшиеся, и молчали.

А потом вдруг рассмеялись. Одновременно. И всё изменилось.

Они сидели на этой кровати ночами — просто болтали. О ерунде. О серьёзном. О звёздах, которые видно из окна. О том, почему люди боятся темноты. О том, каково это — быть бастардом и каково — быть младшим сыном, которого никто не ждал. Иногда они молчали, и каждый занимался своим делом: Рене точил меч, Дориан читал какую-то книгу. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Лиам видел, как Рене заплетал чёрные волосы Дориана в сложную косу, а тот сидел смирно, как кот, и только изредка фыркал: «Ты дёргаешь, варвар». Видел, как Рене надел чёрный доспех Дориана — точнее, маску — и случайно вдохнул чёрный дым, который она источала. Дориан хохотал так, что свалился с кровати, а Рене кашлял и ругался сквозь смех. Марсель носился по комнате за игрушками, которые приносил Дориан — маленькими мышками из ткани, набитыми кошачьей мятой, — и оба они смотрели на него с одинаковым умилением.

Они ели прямо на кровати, забыв о правилах этикета. Марсель нагло лез в тарелки, и никто его не прогонял.

Они целовались — сначала робко, потом отчаянно, будто боялись, что времени не хватит.

А потом была близость. И она отличалась от всего, что Лиам видел раньше — и в своей жизни, и в воспоминаниях Рене о женщинах. После неё никто не уходил. Дориан оставался до утра, свернувшись под боком, и его чёрные волосы разметались по подушке, смешиваясь со светлыми прядями Рене. Марсель спал в ногах, и в комнате было тихо и тепло.

Они были счастливы, — подумал Лиам, и эта мысль отозвалась в груди странной, щемящей болью.
А потом сон изменился.

Комната наполнилась людьми. Матис — бледный, с трясущимися руками — склонился над кроватью. Кровь. Много крови. Рене лежал на тех же простынях, где они с Дорианом смеялись и целовались, и его лицо было белым, как мел. Раны — страшные, рваные — покрывали грудь и живот. Матис что-то делал, давил, перевязывал, но кровь всё текла и текла.

У стены стояли трое — молодые парни, охотники, судя по снаряжению. Их лица были искажены горем и страхом. Они переглядывались, переминались с ноги на ногу. Один, самый высокий, пробормотал: «Мы… мы пойдём. Надо доложить». И они ушли, оставив после себя гулкую тишину.

Дориан стоял в углу, прижимая к груди Марселя. Кот вырывался, царапался, пытался спрыгнуть к Рене, но Дориан держал его крепко. Его лицо было пустым. Совершенно пустым, как у статуи. Он не плакал, не кричал, не бросался на помощь. Просто стоял и смотрел куда-то сквозь стены.

Матис работал ещё несколько часов. Лиам видел, как его руки покрылись кровью до локтей, как он бормотал молитвы и ругательства вперемешку. Но в какой-то момент он замер. Приложил ухо к груди Рене. Подождал. Ещё подождал. А потом медленно выпрямился и закрыл лицо ладонями. Его плечи затряслись.

— Прости, — прошептал он. — Прости, я не смог. Я не…

Он вышел, шатаясь. Дверь закрылась с тихим стуком.

В комнате остались только Дориан, Марсель и тело Рене.

И тогда Дориан наконец пошевелился. Он отпустил кота — Марсель тут же прыгнул на кровать и уткнулся носом в неподвижную руку хозяина — и медленно, как во сне, подошёл. Опустился на колени у кровати. Взял руку Рене в свои ладони.

— Прости, — выдохнул он. Голос дрожал, ломался, срывался. — Прости меня. Я не должен был… я должен был быть там. Я должен был защитить тебя. Прости, прости, прости…

Он повторял это снова и снова, как заклинание. А потом уронил голову на грудь Рене — туда, где больше не билось сердце — и замер.

Марсель завыл. Тихо, протяжно, как будто сама душа кота рвалась на части.

Лиам хотел отвернуться, но не мог. Сон держал его, не отпускал, заставляя смотреть на эту картину — чёрные волосы на окровавленной белой рубашке, сцепленные пальцы, кот, трущийся мордой о неподвижное плечо.

Он любил его. Любил так, что не смог даже заплакать. Только упал и лежал, пока…

Лиам не знал, что было потом. Сон начал тускнеть, краски блёкли, звуки затихали. Последнее, что он увидел — как Дориан поднимает голову, и в его серых глазах больше нет зимы. Только пепел. Только пустота, в которой сгорело всё живое.

А потом он проснулся.

В комнате было темно. За окном — глубокая ночь, даже луна спряталась за облаками. Марсель спал рядом, но теперь не урчал, а тихо, жалобно поскуливал во сне, дёргая лапами. Лиам лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по вискам стекает холодный пот.

Это был не просто сон.

Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Но она была — тяжёлая, неопровержимая, как камень на груди. Всё, что он видел, было реальным. Произошло на самом деле. С Рене. С Дорианом. В этой самой комнате.

На этой самой кровати.

Лиам сел, спустив ноги на пол. Руки дрожали. Он провёл ладонью по лицу, откинул волосы — длинные, вьющиеся, чужие и одновременно до боли знакомые.

Кто я такой? Рене? Уильям? Лиам?

Ответа не было. Но кое-что он знал точно. Человек по имени Дориан Вернер не был ему врагом. Человек по имени Дориан Вернер когда-то держал его — Рене — за руку, пока тот умирал. А потом уронил голову на его мёртвую грудь и просил прощения.

За что?

Лиам встал, подошёл к окну. Ночь была тихой, только где-то вдалеке слышался стук копыт — должно быть, патруль или гонец. До полуночи оставалось не больше часа. Скоро охота. Твари. Отряд. И Дориан.
Он будет там, — подумал Лиам. — И я должен понять, что, между нами. Почему он смотрит на меня так, будто я — всё, что у него есть, и одновременно так, будто я могу его уничтожить. Почему он помог мне найти коня, но притворяется, что я для него никто. Почему он бьёт меня в солнечное сплетение, но в его глазах — страх. Не за себя. За меня.

Он не знал ответов. Но упрямство — фамильная черта — толкало его вперёд. Он выяснит. Чего бы это ни стоило.

Лиам обернулся к кровати. Марсель проснулся и смотрел на него изумрудными глазами. В этом взгляде не было ни наглости, ни веселья. Только старая, глубокая печаль — как у того котёнка, что когда-то тыкался носом в мёртвую руку хозяина.

— Ты тоже помнишь, — прошептал Лиам. — Да?

Кот моргнул. Медленно, как будто кивая. А потом спрыгнул с кровати, подошёл к двери и сел, выразительно глядя на Лиама. Хватит рефлексировать.

Пора идти.

Лиам усмехнулся — криво, без веселья.

— Ладно, Марсель. Пошли. У нас охота.

Он начал собираться. Доспехи, которые он снял перед сном, снова легли на плечи — тяжёлые, неудобные, но теперь в них было что-то знакомое. Меч на пояс. Кинжал в сапог. Плащ — чёрный, как у всех охотников. Волосы он собрал в низкий хвост, чтобы не лезли в глаза.

Перед выходом он задержался у портрета на стене. Рене де Шолль смотрел на него с холста — светлые вьющиеся волосы, зелёные глаза с вечной надменной искрой, лёгкая усмешка на губах. Лиам поднял руку и коснулся своего лица — тех же скул, того же подбородка, той же линии челюсти.

— Кто ты? — спросил он тихо. — И кто я?

Портрет молчал. Марсель мяукнул у двери — требовательно, как будто говоря: «Шевелись, бастард. Время не ждёт».

Лиам в последний раз окинул взглядом комнату. Бардак, оставленный чьим-то обыском. Карты Таро на столе — он забрал их у Матиса, и теперь колода лежала в кармане, тёплая, словно живая. Статуэтка кота — Марсель, фарфоровый двойник того, что тёрся о его ноги.

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

До полуночи оставалось полчаса. Где-то во дворе уже собирался отряд. И где-то там, среди лошадей и охотников, стоял человек с чёрными волосами до пояса и серыми глазами, в которых зима прятала пепел сгоревшей любви.

Лиам не знал, что скажет ему. Не знал, как спросить о том, что видел во сне. Но он знал одно: он не даст этому человеку умереть сегодня ночью. Даже если для этого придётся снова получить в солнечное сплетение.

Упрямство — фамильная черта. И Лиам Эпинэ, он же Уильям, он же Рене де Шолль, собирался использовать её до конца.