Фанфик "Сводные братья"

В пятницу Караг не выдержал.

После школы он пошёл не домой. Он пошёл в парк, который нашёл на прошлой неделе — заброшенный, с заросшими дорожками и пустым фонтаном в центре. Здесь никто не гулял, никто не смотрел на него с любопытством или презрением. Здесь можно было быть одному.

Он шёл по аллее, покрытой сухими листьями, мимо скамеек, с которых облупилась краска, мимо фонарей с разбитыми плафонами. Деревья здесь росли густо, переплетаясь ветвями, и даже днём было сумрачно. Сейчас, к вечеру, темнота сгущалась, но Карагу это было только на руку.

Он сел на скамейку, покрытую мхом, и смотрел на пустой фонтан. Внутри было пусто. Так пусто, что хотелось выть. Он провёл рукой по лицу — щёки были сухими. Он даже плакать не мог.

Он вспомнил свою старую школу. Друзей, с которыми играл в футбол после уроков. Свою комнату, где пахло мамиными духами и старыми книгами. Свою жизнь, которая была маленькой, тесной, но его.

Всё, что у него было, забрали. И дали взамен — ненависть, травлю, холодный дом и брата, которому на него наплевать.

Он достал из кармана осколок стекла.

Нашёл его ещё в первый день, когда помогал разбирать коробки. Старое зеркало разбилось, и один осколок остался у него. Острый, как бритва, с неровным краем, который ловил свет и отбрасывал радужные блики на стены. Караг держал его в руке, чувствуя холод стекла, и смотрел, как блики танцуют на его пальцах.

Зачем? — спросил он себя. — Зачем ты это делаешь?

Ответа не было.

Он закатал рукав. На внутренней стороне предплечья кожа была бледной, тонкой, с едва заметными голубыми венами. Он смотрел на неё, на свою руку, на осколок, и не мог пошевелиться.

Потом сделал это.

Сначала боль была острой, режущей, как будто кто-то провёл раскалённым лезвием по коже. Караг закусил губу, чтобы не закричать. Но эта боль была лучше, чем та, что жила внутри. Она была настоящей. Её можно было почувствовать. Её можно было контролировать.

Кровь выступила ярко-красной линией, потекла по руке, капая на джинсы, на скамейку, на сухие листья под ногами. Караг смотрел на неё, и ему казалось, что вместе с кровью из него вытекает вся боль, всё отчаяние, вся злость, которую он копил неделями.

Он провёл ещё раз. Рядом с первой. И ещё.

Боль становилась тупой, привычной. Кровь текла быстрее, собираясь в лужицу на скамейке. Караг чувствовал, как голова кружится, как мир становится размытым, неважным.

— Что ты делаешь?

Караг вздрогнул.

Перед ним стоял Джеффри. Серые глаза смотрели на его руку, на кровь, на осколок в пальцах. Его лицо было белым, как мел. Он смотрел на Карага так, будто видел привидение.

— Уйди, — сказал Караг.

— Что ты делаешь? — повторил Джеффри. Голос был странным — не холодным, не равнодушным. В нём было что-то, чего Караг раньше не слышал. Испуг? Боль?

— Не твоё дело.

— Это моё дело, когда мой... когда человек, который живёт в моём доме, режет себя в парке.

Джеффри шагнул вперёд. Караг хотел отодвинуться, но Джеффри уже схватил его за запястье, вывернул руку, вытащил осколок. Пальцы у него были сильными, горячими. Караг чувствовал, как они сжимают его руку, останавливая кровь.

— Отпусти.

— Нет.

Джеффри сжал его руку крепче. Второй рукой достал телефон, набрал номер.

— Отец, я нашёл его. Он в парке. Нет, не так. Приезжай.

Он сбросил звонок и сел рядом с Карагом, не отпуская его руки. Они сидели на скамейке, в темноте, и кровь Карага текла между пальцев Джеффри.

— Отпусти, — повторил Караг.

— Нет.

— Тебе какое дело?

— Никакого, — сказал Джеффри. — Но ты не должен был это делать.

— Ты не знаешь, что я должен, а что нет. Ты ничего обо мне не знаешь.

— Знаю, что ты режешь себя из-за того, что мы к тебе плохо относимся. Знаю, что ты ненавидишь этот дом. Знаю, что ты ненавидишь меня.

— Не ненавижу.

Джеффри посмотрел на него. В серых глазах было что-то, от чего у Карага перехватило дыхание. Не холод. Не враждебность. Что-то другое, тёплое, живое.

— Тогда что?

Караг молчал. Кровь сочилась между пальцев Джеффри, капала на его джинсы, но он не отпускал.

— Я просто... не могу больше, — сказал Караг тихо. Голос дрожал, срывался. — Я не могу быть один в этом. Я не могу притворяться, что всё нормально, когда ничего не нормально. У меня нет друзей, нет дома, нет жизни. У меня ничего нет.

— У тебя есть ты, — сказал Джеффри.

— Этого недостаточно.

Джеффри молчал. Потом сжал его руку крепче.

— Пока хватит, — сказал он. — Потом будет больше.