Epilogus
– ВИЛКА! ВИЛКА! – скандировала толпа.
Она собрала самый большой стадион во Франции – «Стад де Франс». Ее мечта сбылась. Толпа ревела ее треки, тысячи голосов сливались в один, и она даже не могла разобрать лиц – только вспышки света, руки, волны звука, от которых дрожали динамики. Перед ней была бесконечная масса, и свобода, пьянящая, сумасшедшая, расправляла за спиной крылья.
Два года назад она узнала, что значит, когда твою свободу забирают. Она провела две недели в тюрьме, и это была пытка. Одиночная камера – восемь квадратных метров, голые стены, железная кровать, умывальник и крошечное окно под самым потолком. Без телефона, и самое главное – без музыки.
Она поняла: чтобы человек начал ценить жизнь, его нужно закрыть в клетке. Тогда ценности расставляются быстро и без иллюзий.
Через четырнадцать дней ее вызвали в комнату для свиданий. Тусклый свет лампы, воздух плотный, почти осязаемый. Она ожидала увидеть бесплатного защитника по назначению или тюремного надзирателя, который сообщит ей о суде или переводе. Но за стеклом стоял высокий мужчина в безупречном костюме – словно адвокат из старого фильма.
– Добрый день, – чинно произнес он. – Позвольте представиться. Моя фамилия Флобер, я представляю интересы семьи де ла Фонтен. У меня к вам разговор.
У Виолетты земля ушла из-под ног. Она села за стол, не ответив на приветствие.
Месье Флобер ровно произносил заранее заготовленную речь:
– Семья де ла Фонтен снимает с вас обвинения. Но при одном условии – вы больше никогда не приблизитесь к мадемуазель Ирис.
Виолетта резко мотнула головой. Месье Флобер прищурился, глаза его блеснули холодом.
– Слушай, тебе светит пять лет тюрьмы, – рявкнул он. – И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы эти годы ты отсидела.
В груди у Виолетты будто образовалась дыра. Но она снова мотнула головой – грубо, упрямо. Флобер откинулся в кресле, посмотрел на нее долгим выжидающим взглядом.
– Ирис уехала из Франции, чтобы эта сделка стала возможной, – сказал он наконец. – Она умоляла, ползала на коленях, чтобы тебя освободили. Только и твердила, что все тебе отдала.
– Я ничего не брала, – тихо ответила Виолетта.
Флобер неприятно усмехнулся:
– Мне можешь не врать. Я видел таких, как ты, миллион раз. Если тебе хочется на пять лет сесть – не проблема. Но запомни: ты никогда не найдешь ее.
Виолетта подняла взгляд:
– Я постараюсь.
Флобер побагровел.
– Ты не поняла, – процедил он, прочистив горло. – Если понадобится, тебя упекут до конца твоих дней.
Он сделал паузу, позволив словам осесть в воздухе.
– Как насчет обвинения в изнасиловании? Я могу устроить.
Между ними повисло густое молчание.
А потом Флобер поднялся и направился к выходу, бросив через плечо:
– Благодари судьбу, девочка. Второго шанса не будет.
С тех пор прошло два года. Виолетта писала треки, поднималась по лестнице успеха шаг за шагом, будто карабкалась по отвесной стене, цепляясь пальцами за каждый камень. Она делала все, чтобы Ирис заметила ее. Ни один ее трек не рождался случайно – в каждом было хоть одно слово, одна строчка, которую понимали только они.
Она почти не спала. Делала все, чтобы ее имя звучало отовсюду. Ей казалось, что, если мир будет кричать ее имя достаточно громко, она услышит. Где бы ни была.
Два года назад Ирис была готова на все. Софи де ла Фонтен ликовала – ее план сработал.
– Ты отправишься в США и поступишь в The Juilliard School в Нью-Йорке, – произнесла она, торжествуя. – Проведешь там два года, будешь участвовать во всех конкурсах молодых скрипачей, фестивалях, мастер-классах... Сделай хоть что-то полезное для своей жизни.
– Да-да, все что угодно, только забери обратно обвинения! – голос Ирис оборвался.
Она была в безвыходном положении. Стоило ей закрыть глаза – и перед внутренним взором вставал Тристан, в холодной камере... отрезанный от музыки. Он же не может без нее...
– Ты так готова защищать этого мальчишку, что тошно, – процедила Софи. – Он обокрал тебя!
– Я сама... – всхлипнула Ирис, но договорить не смогла.
– Кого ты пытаешься обмануть – себя или его? – холодно отрезала бабушка и вышла, оставив за собой запах дорогих духов и звенящую тишину.
И вот два года подошли к концу. Теперь у Ирис был диплом, а еще – стопка вырезок из газет и программ фестивалей: Женева, Вена, Цюрих, Копенгаген.
Она в очередной раз завоевала первое место на международном конкурсе скрипачей имени Артура Грюмье, ее приглашали выступать дирижеры и оркестры, мечтавшие о новой звезде классической сцены.
Сегодня должно было состояться ее выступление – в Парижской опере, под сводами, где когда-то выступала Софи де ла Фонтен. Казалось, эта сцена идеально подходит для задуманного Ирис... Она готовилась. По утрам занималась с профессорами, репетировала исполнение строгой программы, которую утвердила бабушка. А ночами переписывала треки Тристана, переводя их на язык скрипки.
Ей хотелось сыграть так... чтобы он услышал! Где бы ни был.
– Приведи себя в порядок, – сказала Софи, стоя в дверях. – Сделай пучок, убери свои лохмы.
Ирис опустила взгляд, но не ответила. Последние месяцы она все чаще оставляла кудри свободными – такими, какими их любил Тристан. Софи вышла, и в гримерку вошла Блэр – ее главная соперница, в сверкающем платье, будто с подиума.
– Иззи, – протянула она с фальшивой улыбкой.
Ирис подняла на нее темные глаза:
– Тебе не надоело?
– Что именно?
– Соперничать, – тихо, но твердо произнесла Ирис. – Из раза в раз доказывать, что ты чего-то стоишь. Это ведь бесконечно, правда? – Ирис закатила глаза. – Нет такого, что взобралась на свой Эверест – и все, можешь выдохнуть. Рано или поздно кто-то превзойдет тебя, окажется еще выше, а ты останешься абсолютно одна, уставшая и замерзшая.
Блэр задрала подбородок, готовая вспыхнуть. Но Ирис качнула головой, не дав ей возможности высказаться:
– В этот раз ты займешь первое место. – Она улыбнулась мягко, без злости. – Только знай: это не сделает тебя счастливой.
Ирис встала, так и не выпрямив волосы, не надев то самое вечернее платье, которое выбрала бабушка. Она вышла на сцену в простом черном костюме, с растрепанными кудрями и скрипкой в руках.
Когда свет погас, зазвучала музыка. Но это был не Бах и не Вивальди. Это был рэп Тристана – его ритм, его дыхание, его ярость, переведенные ею в симфонию. Резкие биты превратились в вибрацию струн, тяжелый бас – во вздохи смычка. Зал замер. Звучала не классика – звучала исповедь. Каждая нота будто говорила: «Я тебя помню. Я тебя слышу. И я все еще люблю тебя». Стоило Ирис закончить, как зал взорвался бурей аплодисментов. Публика поднялась. Ирис поклонилась – и в ее глазах блестели слезы.
В гримерке ее уже ждали десятки сообщений. Одно за другим – от бабушки, от продюсеров, от менеджеров. Ирис спокойно открыла телефон, пролистала уведомления до конца и, не дрогнув, выкинула его в мусорное ведро. Она сняла с запястья те самые часы Cartier, которые Софи ей когда-то подарила, а в тот ужасный день подбросила Тристану. Перед уходом Ирис положила их рядом со смычком, и часы остались на столе, как символ завершенной сделки.
Два года подошли к концу. Она выполнила свою часть договора. Теперь пришло время сделать что-то для себя.
Тристан оказался прав. Мир кричал его имя так громко, что не заметить было невозможно. Она слышала каждую песню. Видела каждый клип. Он стал другим – взрослее, сильнее, свободнее. И на груди у него теперь была татуировка – цветок ириса, нити от которого тянулись по плечу и спускались к запястью точно по линии вен.
В Париже шла Неделя моды, и Тристан был везде – в новостях, в социальных сетях, на экранах. Он закрывал показ Yves Saint Laurent под свой новый трек. И это была ее любимая песня.
Я буду ждать тебя каждый четверг
На нашем особенном месте,
Где я понял: моя мечта – это ты.
Приди и наори на меня,
Ты сказала, что я вор,
Но вор здесь только ты.
[Припев]
Украла мое сердце, душу,
Забери теперь и пустое тело.
Что прикажешь мне с ним делать?
А знаешь – я все-таки украл
у тебя что-то:
Забрал кусок тебя,
Вырвал его с мясом у этой суки-жизни.
Прислушайся и услышь себя,
Услышь ту, что свела меня с ума,
Точно сирена своей музыкой.
Я украл у тебя это.
Приди и забери, что принадлежит тебе,
Пойди в суд и отсуди.
[Припев]
Попробуй уничтожить меня,
Сделай что угодно,
Но только появись вновь,
Хоть кратким миражом.
Я буду ждать тебя
в первый четверг месяца
На том самом месте,
где есть священная пустота,
Но я предпочитаю обжигающее касание.
Хоть кратким миражом...
На нашем особом месте...
Я буду ждать тебя
каждый первый четверг месяца...
Был первый четверг месяца. Ирис вошла в музей Родена, где когда-то познала силу прикосновений. Каждый ее шаг отдавался нервной дрожью и сумасшедшим биением сердца. Она поднялась по знакомым ступеням и остановилась перед той самой статуей «Собор», где когда-то случился их с Тристаном поцелуй. Две ладони, застывшие в вечном движении навстречу друг другу. В этом жесте было все – стремление, страх, любовь.
Ирис стояла, глядя на них, и вдруг услышала шаги. Это был он. Она почувствовала его приближение до того, как увидела. Кто-то, возможно, не поверит, но любовь слепа, зато очень чувствительна.
Тристан. В темном пальто, свободных джинсах и толстовке с капюшоном.
Выглядит стильно, но без показного блеска. Он остановился в нескольких шагах, и между ними повисло молчание. Парень уставился на нее во все глаза. Она была в светлом пальто, серой юбке и с кудрявыми волосами... кудряшки сбились от ветра, и ему тут же захотелось запустить в них руки.
– Я пришла, – нарушила тишину она.
Он шагнул ближе и запустил пальцы в ее кудри, так бережно, будто боялся ее спугнуть, но был не в силах сражаться с собственным желанием.
– Я больше никогда не отпущу тебя, моя Ирис.
Она подняла голову – и их губы встретились. Поцелуй был не как прежде: не внезапный, не робкий, а напротив – глубокий, уверенный и томительный, словно время остановилось, чтобы дать им всецело насладиться им.
За окнами музея вспыхнули фиолетовые молнии, и их свет отразился на мраморных ладонях статуи, перед которой целовались парень и девушка – те, что не должны были быть вместе, но были, есть и будут. Позади, в тени, стояли боги. Аид протянул жене букет темных цветов из подземного мира – символ любви, пережившей смерть и время.
– Моя богиня Хаоса, – прошептал он.
И темнота, будто понимая, что стала свидетелем чуда, укрыла Тристана и Ирис мягким покровом. Тьма хранила обещание, данное Аидом и Персефоной, – клятву защищать любовь, даже если ради нее придется бросить вызов судьбе.