Глава 10
Когда чёрный, безупречно начищенный Mercedes остановился у парадного входа в особняк, сотни вспышек камер ослепили их. Дом был наполнен гостями, чей статус измерялся нулями на счетах и громкостью сплетен.
Первым вышел Доминик. Он открыл для неё дверь, подав руку, как самый настоящий джентльмен. Чёрное, струящееся платье, выбранное Домиником, было опасным и неожиданным нарядом для наследницы. Оно не кричало о деньгах, оно кричало о власти. Алые шпильки на кинжальных каблуках отбивали жёсткий, уверенный ритм по мраморным ступеням. Все взгляды устремились на этот аристократический вздор настоящей хозяйки этого дома, бизнеса, всего, к чему они прикасались.
В бутике девушка настояла на покупке для Доминика нового, идеально сшитого черного костюма, который сидел на нём как вторая кожа. Он выглядел смертельно привлекательно и абсолютно неуместно среди этого фальшивого фарса. Она намеренно сделала его слишком красивым, слишком притягательным.
Скарлетт резко взяла парня под руку, сжимая его локоть так, чтобы он оказался прижат к ней. Это был жест собственницы и вызова.
Весь зал наполнился шепотом, похожим на шорох ядовитых змей. Глаза всех присутствующих были прикованы к ним, а особенно к Доминику, который уже сотый раз проклинал себя за то, что согласился надеть этот грёбанный костюм.
«Кто этот мужчина?» — только и слышалось со всего зала. Доминик почувствовал, как его ярость поднимается волной. Она использовала его. Не для своей защиты, а как яркий, скандальный аксессуар для шоу. В очередной раз напоминая, что он всего лишь бездушная мебель в огромном доме. Он ненавидел эти взгляды, эти догадки и слухи, которые потом дошли бы до отца девушки. Слишком рискованно. Слишком близко. Доминик был солдатом, а не звездой скандальной хроники для жёлтой прессы. Его цель — счёт матери, а не эти грязные интрижки.
— Не прижимайся так, Скарлетт, — прошипел он тихо, сквозь зубы. — Ты разве не слышишь, о чём они шепчутся уже?
— Ах, кому не всё равно. Разве тебе не нравится быть в центре внимания? — прошептала она в ответ, её улыбка стала острее. — Я сделала тебя главным украшением этого вечера.
— Или главным посмешищем. Я ведь сказал тебе: не втягивать меня в эти семейные драмы. Я не собираюсь воевать с твоими родителями.
Самая красивая пара этого вечера направилась к центру зала, где стояла Элисон — мачеха, элегантная, безупречная, в светлом, спокойном платье. Рядом с ней стоял отец Скарлетт. Он был полностью доволен работой жены. Всё было безупречно. До момента, когда нахальная Скарлетт не решила приковать к себе слишком много внимания. А оно должно было принадлежать Элисон.
— Дорогая, Скарлетт! Как приятно, что ты всё-таки пришла! — Элисон лучезарно улыбнулась, но в её глазах не было ничего, кроме холодного, расчётливого презрения и ненависти. Скарлетт — молодая, эффектная и остроумная. Элисон — женщина за сорок, которая всеми силами сохраняла свою красоту, пытаясь замедлить процесс старения. Молодость — козырь в рукаве, которого не было у женщины.
— Привет, маменька, — Скарлетт сладко протянула, делая акцент на этом слове. — Я бы ни за что не пропустила твой прощальный банкет.
Элисон опешила. Скарлетт, не отпуская Доминика, взяла со столика бокал, наполненный дорогим красным вином. Слегка отпив, она скривилась.
— Поздравляю с вашими амбициями, Элисон. И с тем, что вы так прекрасно организовали мой триумф, — Скарлетт подняла бокал, словно для тоста, но внезапно её рука дрогнула.
Бокал с грохотом выскользнул из её пальцев, упав на белоснежный мраморный пол. Тёмное, алое вино разлетелось брызгами, запачкав подол платья Элисон и оставив кровавые, агрессивные пятна на полу.
Все звуки в зале исчезли. Наступила мёртвая тишина.
— Ой, — Скарлетт невинно прикрыла рот рукой. — Какая я неловкая. Но, знаешь, мне всегда казалось, что красный тебе к лицу. Цвет крови. Твоей, Элисон.
Элисон застыла. Её лицо было бледным от ярости. Неужели эта чертовка посмела заявиться и высмеять её на глазах у всей толпы?
Скарлетт повернулась, её глаза были холодны и полны торжества.
— Это не неловкость, Элисон. Это предупреждение. Ты можешь играть в директора, но этот дом, этот бизнес — это всё моё. Может, отец и не говорил тебе, но все деньги... Вся эта мебель, даже бокал, из которого ты пьёшь вино, принадлежит мне. Я должна вступить в наследство, когда мне исполнится 25. По твоему испуганному личику подозреваю, что отец не заводил разговор об этом с тобой. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Отца я не оставлю в нищете, а вот что насчёт тебя? Пощады не будет. За то, что ты сделала. За то, что пыталась вычеркнуть мою маму из памяти этого дома, который она построила. Я вышвырну тебя и твоего вшивого ублюдка как облезшую псину на улицу в мороз.
Она отпустила руку Доминика и, игнорируя отца, который начал что-то говорить, добавила:
— Я объявляю тебе войну, Элисон. Только крысы бьют со спины.
Доминик чувствовал, что эта ночь будет очень долгой. Она только что публично объявила войну новой женщине своего отца, оставив после себя шлейф хаоса, разрушения и дорогого вина.
***
Как только они завернули за угол в наименее освещённую часть особняка, он резко остановился и дёрнул руку, заставляя её отпустить его.
— Достаточно, Скарлетт, — его голос был тихим, но ледяным. Он поправил галстук и костюм, словно очищая себя от её прикосновений.
Скарлетт была в эйфории. Её глаза горели от триумфа и призрачной победы, как ей казалось.
— Что это только что было?
— Что? Тебе не понравилось шоу? Ты видел её лицо?! Она была в бешенстве! Это был лучший выход за весь год!
— Выход? — Доминик сделал шаг к ней, его тень нависла над хрупкой фигурой девушки. — Ты не устроила выход, Скарлетт. Ты объявила войну, не имея плана отступления. Это тебе не глупый показ мод в примерочной.
Её улыбка померкла.
— Не драматизируй. Я просто показала, кто здесь хозяйка.
— Ты показала свою незрелость.
Его слова ударили сильнее, чем любой крик. Скарлетт инстинктивно вскинула голову, чтобы ответить, но он не дал ей шанса, продолжая свои нравоучения.
— Ты действовала в лоб, как ребёнок, который швыряет игрушки в надежде привлечь внимание. И тебе это удалось, но каким образом? Думаешь, Элисон — глупая пустышка, которая просто сидит и ждёт, пока ты прольёшь на неё вино?
Доминик огляделся, убедившись, что они одни, и понизил голос:
— Я видел таких, как она, в политике и на войне. Эта женщина опаснее, чем ты думаешь. Пускай она и без аристократической предыстории. Элисон — дикий, голодный до власти волк в овечьей шкуре. Она не станет орать или плакать, что её платье испортили. Она уйдёт в тень и нанесёт удар, когда ты этого не ждёшь, когда будет уместно. А ты, дурочка, даже не поймёшь. Эта женщина не просто твоя мачеха — она твой конкурент. Что ей стоит нанять кого-то, чтобы убрать тебя? Особенно после твоего представления. Ты только что дала ей официальный повод тебя уничтожить. Тем более при отце.
Скарлетт отошла на полшага, нервно скрестив руки на груди. Её триумф рассеивался.
— Что я должна была делать, по-твоему? Ждать?
— Да, ты должна была ждать, — отрезал Доминик. — Ты ждёшь свои двадцать пять лет.
— Это целых три года.
— Именно! Целых три года! Думаешь, она не найдёт подходящий момент, чтобы избавиться от тебя? А потом снова навешает лапшу твоему отцу, как ей жаль, что теперь умерла ещё и дочь. Ты должна была вести себя идеально. Быть вежливой, тихой, прилежной. Стать идеальной девочкой на публике. Как в примерочной. Хочешь быть стервой — будь. Но на тебя смотрели все, с кем тебе, возможно, придётся работать в одной компании. Надо было усыпить её бдительность, чтобы она думала, что ты не представляешь угрозы, что ты просто красивая дурочка.
— И позволить ей управлять моей компанией? И моим отцом у меня на глазах?
— Это называется стратегия, Скарлетт. Ты должна была улыбаться ей, пить с ней чай и собирать компромат, пока не получишь абсолютную, юридическую власть в назначенный возраст. А только потом, в свой двадцать пятый день рождения, выкинуть её на улицу. Без предупреждения. С холодным сердцем.
Он посмотрел на её алые туфли, а затем на лицо.
— А сейчас ты просто дала ей понять, что ты эмоциональна, импульсивна и нестабильна, как бунтующий подросток. Любой инвестор, увидев твою сцену с бокалом, не захочет вкладываться в твою компанию после этого, если ты будешь во главе всего этого маскарада.
Доминик оказался слишком многословным, но девушка не спешила его перебивать, вслушиваясь в каждое слово. Ведь он был прав?
Его слова были логичны, холодны и абсолютно верны, лишены эмоций — ненависти, гнева, ярости или злорадства.
— Ты... ты должен был быть на моей стороне, Ник, — прошептала она, её голос дрожал от обиды.
Доминик вздохнул, его ярость сменилась холодной усталостью.
— Нет, не должен. Звучит неубедительно. Союзников нужно заслужить. И кто сейчас на твоей стороне? А? Да тебя даже никто не прикроет, если Элисон вздумает тебя застрелить. Думаешь, Оливер прыгнет под пули? Или Оскар? Или другие охранники? Если они останутся к тому времени, конечно.
— А что насчёт тебя?
Доминик нахмурился.
— Защищать тебя — моя работа. Но ты сама сказала, что мне здесь не рады и надолго я не задержусь. Так что к тому времени ты меня доведёшь до того, что я уволюсь сам, как ты и хотела.
— Я спросила тебя, сколько мой отец тебе предложил? Я готова платить больше, не считая зарплаты от отца.
— Скарлетт, я буду выполнять свою работу прилежно. Но это не значит, что мы друзья. И не нужно мне доплачивать. Ты можешь продолжить меня унижать. Мне плевать. Но ты ничего этим не добьёшься. Все шарахаются от тебя в доме. Даже «доброе утро» боятся сказать. Думаешь, почему? Я советую найти себе союзников и друзей к тому времени, когда она начнёт действовать. Не на словах, а на деле.
Доминик резко отстранился, увеличив дистанцию до двух метров. В полночь его должен был сменить Оливер. Время подходило к концу. Первый выходной за столь длительную неделю службы, которые он с достоинством пережил.