Новая история
— Мам, но я хочу обратно! Мне уже восемнадцать лет, я совершеннолетняя! Я хочу продолжать своё дело в Великобритании!! Почему ты этого не понимаешь? Хотя ты никогда не понимала, постоянно стояла на своём, — говорила я, уже чувствуя, как от напряжения саднит горло и на глаза наворачиваются злые слёзы.
Время — половина девятого вечера. В доме горел только свет на кухне, создавая островок болезненно-яркого, почти стерильного пространства. Мы стояли друг напротив друга, разделённые узким столом, заваленным немытой посудой. Воздух был тяжёлым и горячим, пахло пригоревшим ужином и дешевым ополаскивателем для посуды. Это был запах моего бессилия.
Мама не кричала. Она никогда не кричала. Она просто стояла, опираясь худой рукой о столешницу, и смотрела на меня своим фирменным взглядом — чуть исподлобья, с легким прищуром, словно я была неразумным ребёнком, который устроил истерику из-за сломанной игрушки. На ней был её вечный домашний халат в мелкий цветочек, который она носила уже лет пять. Эта неизменность бесила меня больше всего.
— Аня, прекрати, — её голос был тихим и ровным, что действовало на нервы похлеще любого крика. — Ты уже всё решила за нас обоих. Твой отец перевёз нас сюда не для того, чтобы ты по первому зову сердца сорвалась обратно в свою Россию. Здесь твой дом. Здесь твоё будущее.
— Мое будущее?! — я всплеснула руками, едва не смахнув со стола солонку. — Какое будущее? Я два года сидела дома, как в клетке! Я учила этот чёртов язык по сериалам с субтитрами! Я возвращалась в школу, где все на меня пялились! А теперь, когда я только-только начала жить... ты хочешь всё перечеркнуть?
— Ты начала жить? — мама горько усмехнулась. — Ты называешь жизнью свои ночные прогулки и сомнительные компании? Ты забыла, как плакала по ночам в первые месяцы? Как боялась выйти из дома? Я сидела рядом с твоей кроватью и держала тебя за руку. И теперь ты хочешь вернуться туда одна?
Её слова били точно в цель. Она знала мои самые уязвимые места. Да, я плакала. Да, я задыхалась от панических атак в этом чужом, сером английском городе. Но я справилась. Я выкарабкалась. Нашла подругу Эмму, которая стала моим проводником в этот мир. И нашла его.
— Я не буду одна! — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Там моя жизнь, мам. Там... всё иначе.
— Твоя жизнь здесь, Анна Ларина, — мама произнесла моё имя с нажимом, словно пытаясь вернуть меня к реальности. — В этой квартире. В этой стране. Мы семья. Мы должны быть вместе.
— Семья?! — я задохнулась от возмущения. — А когда мы уехали в Россию на два года? Когда отец оставил тебя одну здесь? Это тоже было «вместе»? Тогда тебя всё устраивало! А теперь я выросла и имею право решать сама!
На самом деле я уже всё решила. Решение было принято не сегодня вечером на кухне под гул холодильника и не вчера во время очередного созвона с отцом, который пытался сгладить углы. Оно зрело медленно, как фингал после удара — сначала глухая боль, потом осознание, а затем твёрдая уверенность. Я переезжаю обратно из России в Великобританию. И мне абсолютно неважно, обидится ли мама. Ведь это они сами меня перевезли туда когда-то. Да, было трудно. Первые месяцы были кромешным адом чужих слов, странной еды и взглядов одноклассников, но я привыкла. Я выучила язык, нашла свой голос, построила здесь фундамент новой жизни. А потом, когда я наконец-то встала на ноги, они резко собрали вещи взяв меня и уехали обратно в Россию.
Я сидела на полу своей старой комнаты в России, которую родители так и не решились сдать или переделать, словно ожидая моего возвращения. Вокруг меня царил организованный хаос сборов. Открытый чемодан зиял пустотой, готовый поглотить мою прошлую жизнь. Рядом лежали стопки одежды, которые я методично сортировала: «возьму», «оставлю». Но руки работали механически, пока голова была занята совершенно другим.
Моя жизнь за эти два года изменилась до неузнаваемости. Она перестала быть просто существованием школьницы-эмигрантки. Я нашла себя в словах. Вместе с ребятами из онлайн-сообщества мы писали стихи, вливая в них всю свою душу, всю эту подростковую тоску по дому, поиск идентичности и первую, робкую любовь к новому месту. Нас услышали. Наше творчество завирусилось, и внезапно моя анонимность растворилась. Меня стали узнавать на улицах, просить сделать совместное фото, дать автограф. Это было странно, пьяняще и немного страшно. Моя реальность перевернулась: из тихой девочки, которая боялась говорить, я превратилась в человека, чьё слово имеет вес.
Но был один человек, которого я видеть больше не хотела. Точнее, я запрещала себе о нём думать. Оуэн Купер. Его имя отзывалось тупой болью где-то под рёбрами. Для меня в душе, все еще шестнадцатилетний британец с взъерошенными каштановыми кудрями, которые всегда выглядели так, будто он только что снял шлем, и ростом, заставлявшим меня задирать голову. Тот самый Оуэн, который играл в городской юниорской команде «Уоррингтон Райлендс» и планировал стать футболистом, пока слава Netflix не обрушилась на него бетонной плитой.
Несколько раз его лицо попадалось мне в ленте Инстаграма. Всегда идеальный кадр: либо он смеётся на какой-нибудь премьере в безупречном костюме, либо выкладывает селфи с площадки, подписанное какими-нибудь смайликами. Я пролистывала эти посты мгновенно, даже раньше, чем мозг успевал обработать изображение. Не хотела снова всё это вспоминать. Вспоминать, как легко нам было вместе до того, как мир узнал его имя. Как я любила трогать его волосы, потому что они казались такими настоящими на фоне всей этой глянцевой фальши, которая его окружала. Наша дружба осталась там, в прошлом, законсервированная в памяти как нечто слишком хрупкое для настоящего.
Внезапно мой телефон, прислонённый к стопке книг, завибрировал. На экране высветилось уведомление от видеозвонка. Эмма. Моя лучшая подруга, мой проводник в этом мире. Та самая Эмма, которой я параллельно со сборами записывала видео-ответы, отправляя их пачками, чтобы она могла посмотреть их все разом.
— Привет! — её улыбающееся лицо заполнило экран. — Ты там жива? Мама сказала, вы опять поругались.