Другая?
«Я помню твои руки в волосах,
Твой нервный жест, когда молчишь.
В них путались мечты и страх,
И солнца луч, и шум афиш».
Я писала о его губах. О том, как он кусал нижнюю губу, когда нервничал или собирался сказать что-то неприятное. Тот самый жест, который я заметила в нашу последнюю встречу у его дома.
«Ты губу закусишь — старый знак,
Что правда будет горька, как яд.
И мир вокруг летит во мрак,
И я стою, глаза горят».
Я писала о боли. О той физической боли, которую я почувствовала, когда он сказал: «Мы не можем быть вместе». Слова ударили меня наотмашь, и эта метафора казалась мне самой точной.
«Слова твои — удар хлыста,
Наотмашь, прямо по щеке.
Моя пустая слепота
В твоей чужой теперь руке».
Это было похоже на терапию. Каждый раз, когда я заканчивала стихотворение, мне становилось чуть-чуть легче. Словно я вытаскивала занозу из сердца. Я не пыталась сделать эти стихи идеальными для сцены. Они были слишком личными, слишком сырыми. Но они были настоящими.
В четверг после уроков я не пошла сразу домой. Я специально задержалась в библиотеке колледжа Warrington & Vale Royal, делая вид, что очень занята поиском книг для несуществующего реферата. Сердце колотилось где-то в горле.
Без пяти семь я вышла на улицу и встала у массивной стеклянной двери библиотеки. Вечер был прохладным, с неба срывался мелкий дождь. Я плотнее запахнула куртку.
Ровно в семь к дверям подошёл Алекс. Он был не один — с ним была девушка с ярко-розовыми волосами и парень в очках с толстой оправой.
— Привет! — Алекс заметил меня первым и улыбнулся той самой спокойной улыбкой. — Ты пришла.
— Привет... — я почувствовала, как щёки начинают гореть. — Я... да. Я подумала... почему бы и нет?
Девушка с розовыми волосами (как я потом узнала, её звали Мэйси) подмигнула мне:
— Отличный выбор! У нас тут весело.
Мы поднялись на второй этаж библиотеки, в небольшой зал для семинаров, который был совершенно пуст в этот час. В центре стоял большой овальный стол, заваленный блокнотами, ручками и пустыми стаканчиками из-под кофе.
Ребята расселись вокруг стола. Алекс представил меня остальным: кроме Мэйси и парня в очках (его звали Лиам), там была ещё пара студентов постарше.
— Ну что? — Алекс оглядел всех присутствующих. — Кто первый?
Наступила неловкая пауза. Все молчали, уставившись в свои блокноты.
— Давай ты! — толкнула Мэйси локтем Лиама.
Лиам покраснел до корней волос и начал читать что-то про космос и одиночество. Его голос дрожал, но он дочитал до конца под наши ободряющие аплодисменты.
Следующей была Мэйси со своим абсурдистским стихом про говорящего кота и квантовую физику. Мы все смеялись.
А потом Алекс посмотрел на меня:
— Анна? Хочешь попробовать?
Все взгляды устремились на меня. В горле мгновенно пересохло. Это было совсем не то же самое, что выступать в шумном кафе перед незнакомцами. Здесь было всего шесть человек, и они все смотрели на меня с ожиданием и дружелюбием.
Я судорожно перебирала в уме свои стихи. Читать про Оуэна? Здесь? Нет. Это слишком личное. Это как раздеться догола перед незнакомыми людьми.
Я открыла свой блокнот на случайной странице и начала читать первое, что попалось на глаза — какой-то набросок о дожде за окном и отражении фонарей в лужах на Bridge Street. Мой голос дрожал гораздо сильнее, чем у Лиама вначале.
Когда я закончила и подняла глаза, боясь увидеть жалость или скуку, я встретила шесть пар внимательных глаз.
— Это было... очень атмосферно, — сказал Лиам серьёзно. — Образ с лужами — просто топ.
Мэйси кивнула:
— Да! У тебя очень образное мышление.
Алекс просто улыбнулся:
— Видишь? Ничего страшного не случилось.
И он был прав. Ничего страшного не случилось. Мир не рухнул от того, что я прочитала свои несовершенные стихи вслух.
Мы просидели там почти два часа. Читали по кругу, пили чай из термоса Мэйси и обсуждали метафоры и ритм. Это было похоже на тайное общество чудаков, и мне это безумно нравилось.
Когда мы начали собираться, Алекс подошёл ко мне:
— Ты придёшь в следующий четверг?
Я застегивала куртку и улыбалась ему уже без смущения:
— Обязательно приду.
По дороге домой я чувствовала себя совершенно другим человеком. Не той Анной Лариной, которую бросил парень-звезда и унизила королева школы. Я была Анной-поэтом. Звучало смешно и пафосно одновременно, но это было моё новое имя.
Дома я сразу же прошла в свою комнату и достала тот самый блокнот со стихами об Оуэне. Я перечитала их ещё раз при свете настольной лампы.
«Ты губу закусишь...», «Слова твои — удар хлыста...».
Боль всё ещё была там, на этих страницах. Но теперь она была заперта между строчек чернилами на бумаге. Она больше не жила внутри меня.
Я закрыла блокнот и убрала его в самый дальний ящик стола. Не потому что хотела забыть Оуэна навсегда — это было бы невозможно так быстро стереть из памяти человека, который был частью моей жизни здесь с самого начала. А потому что эта глава моей жизни была дописана и закрыта.