кричащий

Крик

Кабинет отца всегда был одной и той же декорацией моей личной пыточной. Душный воздух, пропитанный запахом дорогого дерева, старой кожи и его чертовых сигар, давил на легкие. Я сидел в одном из массивных кресел напротив его стола, широко раздвинув колени. На мне были мои любимые широкие черные джинсы, стильные черные кроссовки — подарок Чарльза, — облегающая футболка, подчеркивающая рельеф, и моя старая, любимая кожаная куртка. Он всегда, всегда ругал меня за внешний вид. «Неуважение к традициям», «отсутствие самоконтроля», «плебейство». Плевать. Я приходил к нему так, как хотел я, а не так, как хотел он. Это была моя маленькая, но принципиальная победа в нашей вечной войне.

Время тянулось, как сироп. Отец задерживался, давая мне возможность с головой погрузиться в мысли, которые в последнее время занимали меня полностью. Элли.

Чарльз позвонил, его голос был на грани паники. «Эверли звонила мне. Сказала, твоя… девушка грохнулась без сознания по дороге в кафе». Мой палец автоматически сжал телефон. «Моя» девушка. Он понял быстрее, чем я сам.

В тот момент я почувствовал нечто, что редко испытывал. Ненависть? К кому? К ней, за то, что так ослабла? К себе, за то, что не уследил? Или к миру, который посмел коснуться того, что уже было моим? Я не знаю. Я просто ехал. Скорость нарастала, пока мир за окнами не превратился в размытое пятно. Чарльз дал мне координаты Эверли, её истеричный голос до сих пор звучал в трубке.

Когда я увидел ее там, лежащую на асфальте, как выброшенная кукла, что-то внутри меня оборвалось. Гнев. Ярость. Хотелось разнести всё вокруг, сжечь этот чертов университет дотла. Никто не смеет причинять ей боль. Никто. Даже она сама. Я подхватил её, почти без усилий. Она была легкой, как пустое облако. В ней будто не осталось ничего, кроме хрупких костей и бившегося сердца. Ее подруга стояла рядом. Она хотела, что сказать, по типу «Молодой человек, вы кто?» Она неслась за мной, крича, чтобы я положил ее на место, но вместо этого, я рявкнул по типу «Потом» и унес с собой вдаль.

Она проснулась в машине, когда мы уже ехали по ее району. Узнала меня по запаху. Том Форд. Моя метка. Ее бледное лицо, распахнутые голубые глаза, полные дикой паники, когда она увидела меня. Она думала, что я собираюсь ее убить. Это было почти смешно. Я лишь усмехнулся внутренне. Убить? Нет. Я не разрушаю то, что принадлежит мне. Я контролирую. Я сохраняю. Я ломаю, но не до конца.

Она начала дрожать. Ее губы не слушались, она не могла ответить. Я давил на нее. Я чувствовал ее страх, видел его в каждой клеточке ее тела. Меня это не злило. Это… возбуждало. Это было доказательством моей власти, моей силы. Она была моей. И она знала это.

Я вспомнил тот идиотский спор за телефон, когда она хотела позвонить Эверли. Моя ярость тогда была искренней. Она посмела мне перечить. Но ее взгляд… В нем была такая детская обида, такая отчаянная попытка отстоять крохи своей свободы, что я не выдержал. Или просто решил отложить наказание. Я отдал ей телефон. С усмешкой. Знал, что она не позвонит. Она слишком напугана. И это сработало. Она его даже не взяла. Она слишком запуталась в своих мыслях, в своих чувствах. Моя идеальная, хрупкая паутина.

В ресторане ее бледность была еще более заметной на фоне роскоши. Ее растрепанный пучок, простое черное платье — она выглядела как чужеродный элемент. Она чувствовала стыд. Стыд за свою слабость, за то, что ее принесли сюда на руках, как беспомощного ребенка. Но мне было плевать на ее стыд. Мне нравилось, как она смотрит. Как она пытается спрятать взгляд. Она была моя. И весь этот зал, весь этот мир должен был это видеть.

Я не ел свой стейк. Мне не хотелось. Я просто пил вино, терпкое, как наша история, и смотрел на нее. Наблюдал. Она давилась едой, которую сама же и выбрала. Это было… зрелищно. Ее тело хотело, разум сопротивлялся. Классическая борьба, которую я так хорошо знал. Ее немые слезы. Ее попытки спросить, почему я не ем, почему смотрю. Ее наивность, ее смелость…

А потом она заступилась за официантку. Моя кровь закипела. Моя Эллис Уайт, которая едва держится на ногах, которая только что давилась едой от страха передо мной, вдруг нашла в себе силы, чтобы защищать незнакомую блондинку, которая посмела задавать неуместные вопросы. Это было глупо. Это было опасно . Но это было… чертовски интересно. Ее взгляд. Ее протест. Она еще не сломлена до конца. Это хорошо. Я не люблю слишком легкие победы.

Поездка домой была молчаливой. Я чувствовал, как она прижимается к окну, будто пытается слиться с тенью. Она была моей. Моей игрушкой, моей собственностью, моим центром мироздания. Я это знал. Я чувствовал. И она начинала чувствовать это тоже. Я держал ее. Держал крепко. Контролировал. Я понимал, что то, что я делал с ней, было отвратительно в глазах обычных людей. Но я не был обычным. И она не была обычной. Она была моей. И этот контроль над ней был для меня как воздух. Как наркотик.

Мы подъехали к ее дому. Я вышел, обошел машину, открыл ей дверь. Она казалась еще более бледной в свете уличных фонарей. Я проводил ее до самой двери. Она слушалась. Кивала. Ее сил не осталось даже на протест. Мои люди уже сделали свою работу. Холодильник.

Я знал, как она отреагирует. Я знал, что это не будет «заботой». Это будет еще одним доказательством моей всевластности, моего вездесущего ока. Еще одна ниточка в моей паутине. И это меня устраивало.

***

Дверь кабинета резко распахнулась. Отец. Дэвлин Миллер. Моё личное цунами, разрушающее всё на своем пути. Он вошел, словно шторм, обрушившийся на побережье, его глаза сверкнули, как молнии. Седые виски, жесткий, властный рот. В его взгляде читалось презрение — к моему внешнему виду, к моему присутствию, ко всему, что я собой представлял.

— Дэвид! — его голос был как удар хлыста. — Что за вид?! Это кабинет твоего отца!

Я поднял взгляд, не пошевелившись. Я не маленький ребенок.
— А я твой сын, — ответил я, мой голос был ровным, почти ледяным. — И я не изменю свой вид ради твоего «кабинета». Мы должны поговорить.

— Поговорить? — он усмехнулся, его взгляд остановился на мне, оценивая. — О чем? О твоих очередных глупостях? Или о той девчонке?

Мой кулак сжался.
— Моя девушка, — поправил я, каждое слово выговаривая отчетливо, с металлом. — И да, о ней тоже. Она часть моей жизни. И я не потерплю, чтобы ты вмешивался в это.
— Твоей жизни? — он рассмеялся. Злобный, сухой смех, который всегда заставлял меня чувствовать себя ничтожеством. — У тебя нет жизни, Дэвид. Есть только моя воля. Ты — продолжение моей крови, моей империи. А эти твои… игрушки… они лишь отвлекают тебя от предназначения.

Я поднялся. Медленно. Каждое движение было выверено, чтобы не дать ему повода для очередного унижения.
— Я не игрушка, — прорычал я. — И она не игрушка. Я сказал, она МОЯ. И если ты…
— Если я что?! — его голос взлетел до оглушительного крика. — Если я прищелкну пальцами, она исчезнет! Как и все твои предыдущие «увлечения»! Ты думаешь, я не вижу, как ты привязываешься к ней? Она делает тебя слабым! Она — всего лишь очередная девка, которую ты забудешь через месяц!

Слова отца били по самому больному. Он всегда знал, куда целиться. В мою самую темную тайну. Мою потребность в контроле, которая граничила с привязанностью. Мое безумное желание владеть.

— Она не исчезнет, — мой голос был низким, рычащим. — Ни через месяц, ни через год. Она моя. И я тебя предупреждаю. Не смей к ней прикасаться. Не смей к ней приближаться. Или… — я сделал шаг к столу, его глаза расширились, — или ты узнаешь, на что способен твой сын, когда защищает то, что ему дорого.

Его лицо пошло пятнами. Он сжал кулаки.
— Ты угрожаешь мне?! Своему отцу?!
— Я предупреждаю, — яростно выплюнул я. — Чтобы потом не говорил, что не знал.

Он вскочил из-за стола, его лицо исказилось от ярости.
— Вон! Вон из моего кабинета! Ты ничего не добьешься, Дэвид! Ничего! Она сломается! Ты сломаешься! Ты всегда был слабым!

Я не стал дослушивать. Развернулся и вышел, яростно хлопнув за собой дверь так, что слышал весь этаж. Разъяренный. Ненависть к нему вскипела во мне новой волной. Я ненавидел его за его власть, за его контроль, за его презрение. Ненавидел за то, что он сделал меня таким. Таким, как он сам, только хуже. Он хотел сломать меня, но я лишь стал крепче. Жестче. Темнее. В его словах звенела правда, которую я не мог принять: он видел мою одержимость Элли как слабость. А для меня это было… всё.

Выйдя из офиса, я пронесся по коридорам, не обращая внимания на испуганные взгляды секретарей. Дверь лифта хлопнула за мной. Мои руки дрожали. Гнев клокотал внутри, готовый разорвать меня на части.

Когда я сел в свой «Мустанг» знакомый запах кожи и металла ненадолго успокоил. Я захлопнул дверь, отрезая себя от этого чертового мира. Руки легли на руль. Кровь стучала в висках, а в глазах стояла пелена. Я сжал руль, пока костяшки не побелели.

Слабый? Нет. Я не слабый. И Элли не сломается. Не под ним. Возможно, под мной. Но не под ним. Я сделаю всё, чтобы этого не произошло. Я выпотрошу любого, кто посмеет к ней притронуться. Любого. Даже его.

Я завел мотор. Громкий рев разорвал тишину парковки. Я вывернул руль, выезжая на дорогу. Мой гнев на отца был как чистый спирт, сжигающий изнутри. Но сквозь него пробивался один образ. Ее бледное лицо. Ее голубые глаза, полные страха и протеста. Ее хрупкость. Моя.

Он может говорить, что хочет. Он может пытаться, что угодно! Но Элли — моя. И теперь я знал, что должен защитить ее от всех. И от него.