кричащий

Лихорадка — это вязкий, серый туман, в котором реальность плавится, как воск. Мне снились черные тени и блеск стали, а в висках набатом била чья-то навязчивая забота.

Я проснулась рывком. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, которые я сама задергивала.

Я попыталась вздохнуть, и легкие обожгло... Но не холодом.

Воздух в спальне был тяжелым, густым и абсолютно чужим. Он не пах моими цветочными кондиционерами или лекарствами. Он пах им.

Резкий, властный аромат дорогой выделанной кожи, горького табака и ледяного металла. Tom Ford Ombré Leather. Этот запах невозможно было спутать ни с чем — так пахнет салон роскошного авто, чей-то безупречный пиджак и... опасность.

Шлейф был настолько свежим, будто он стоял здесь всего минуту назад. Его присутствие ощущалось физически — кожа на шее зачесалась от невидимого взгляда. Опять липкое ощущение, что кто-то сверлит меня взглядом.

Дрожащей рукой я нащупала выключатель ночника. Свет полоснул по глазам.

Мое дыхание перехватило.

На прикроватной тумбочке, прямо рядом с моим подушкой, стоял флакон YSL Libre Intense. Тот самый, который я в панике оставила внизу, на кухонной полке. Он стоял идеально ровно, золотые буквы «YSL» вызывающе блестели в свете лампы.

Он принес их сюда. Он зашел в мою спальню, пока я металась в бреду, прошел мимо моей кровати и аккуратно поставил этот проклятый флакон на тумбочку.

Рядом с духами лежала пачка таблеток жаропонижающих и кристально чистый стакан воды. Очень заботливо. Но я все же оглянулась. Он же смотрит н меня... Надеюсь нет. 

Я судорожно откинула одеяло и замерла. Одеяло было подоткнуто так заботливо, как это делают в лучших отелях... или в палатах для тяжелобольных.

Он был здесь. Он смотрел, как я сплю. Он вдыхал аромат моей болезни, заменяя его своим — запахом кожи и власти.

Я схватила флакон духов, прижимая его к груди, и уткнулась носом в ладони. Мои руки всё еще пахли лавандой, но воздух вокруг... воздух принадлежал ему. Он пометил эту комнату. Он пометил меня.

В тишине старого дома мне показалось, что я слышу тихий, едва уловимый скрип половицы в коридоре. Или это просто мое воображение, окончательно сошедшее с ума от высокой температуры?

Я положила флакон обратно на тумбочку. Но дышать чужими духами не могла. Да, его запах, его духи безумно приятные. Дорогие. Но у меня уже голова кружится от таких ярких запахов.

Поэтому я аккуратно встала с кровати и подошла к окну. Приоткрыв его, я сразу почувствовала свежий, прохладный воздух, который помог мне в себя.

Я обогнула кровать, чтобы посмотреть, есть ли он тут. Но нет. Все чисто.

Когда проходила мимо зеркала, меня охватил страх, гнев и непонимание.

Я перевела дух и подошла ближе. И увидела... На моей коже, на виске, прямо у линии роста волос, где я чувствовала его горячее дыхание... был нарисован красный крестик. Словно кто-то детским карандашом, но с невероятной точностью и силой, поставил на мне клеймо.

Красный, яркий, как след крови.

Он не просто был здесь. Он прикасался ко мне. Он оставлял метку. Он помечал меня, как свою собственность, пока я была беззащитна в объятиях сна...

Вдруг за дверью моей комнаты поскрипела половица. Сердце застучало как молот; я вжалась в себя, будто могла стать мельче, чтобы не заметили. Он сейчас зайдёт... мысль сковала горло ледяной хваткой.

Не медля ни секунды, я юркнула под одеяло с головой, трясясь так, что простыня прилипла к подбородку. Дыхание было едва слышно — короткие, леденящие вдохи; во рту появился металлический привкус страха. Каждый мускул дрожал, но одновременно внутри разгоралось странное, мучительное притяжение, как будто где‑то глубоко тянуло к опасности.

Я не видела происходящего... Но он меня — да. Я слышала, как дверь скрипнула, как половицы под тяжёлой обувью прогибались и отдавала низким глухим эхом в грудь. Шаги приближались, и каждый их удар врезался в меня, словно вбивая гвоздь в хрупкую тишину. Я опять почувствовала шлейф из дорогих духов. У меня закружилась голова. От страха, от духоты под одеялом, от его отвратительно дорогих духов. Но ничего поделать не могла...

Он прошёл мимо моей кровати. До тумбочки — полметра. Между нами была досадная, холодная пустота, и в ней я почувствовала одновременно страх и непроизвольное облегчение, что он рядом. Когда опасность в твоем поле зрения — спокойнее. А если нет, то кажется, что он везде...

Я слышала, как что‑то тихо положили; звук был почти ласковым и от этого ещё более смертельно острым. После он обошел кровать. Скрип продолжался. Он подошёл к окну... И закрыл его. Я слышала, как щелкнула форточка. Он заставляет меня задыхаться... Он заставляет нюхать его духи. Он заставляет...

Он не потрога, не спросил, но увидел. Почуял. А после росто ушёл.

Дверь он не закрывал. Как будто специально. Он все делает так, что я должна плясать под его дудочку... Но не хочу. Но мне приходится...

Я прислушалась — как его шаги спустились по лестнице, как захлопнулась входная дверь; звук ободрал мне кожу. Только тогда я осторожно выглянула из‑под одеяла: глаза горели, руки ещё дрожали, а в висках стучало сумасшедшее напряжение. Внутри всё ещё ворочалось от страха и оттого, что эта близость оставила после себя тяжёлый, сладковатый привкус ожидания.

Мой взгляд метнулся на тумбочку. На ней лежала роза и маленькая записка. Я медленно развернула ее. На ней было написано:

« Я сейчас ты помечена только красным карандашом. Но вскоре ты вся будешь моя.

Твой Крик»

Сердце было где-то внизу. После этих слов сразу начала кружиться голова. Духота, запах духов и такие слова давали о себе знать...

Я опять подошла к окну и открыла его. После вернулась в кровать, глотнула одно жаропонижающее и меня окутал сон. Вязкий и больной...