кричащий

КРИК

Запах дорогого табака и старой кожи в кабинете отца всегда действовал мне на нервы. Это был запах контроля. Запах власти, которая не терпит возражений.

Отец сидел в своем массивном кресле, окутанный сизым дымом сигары. Его лицо, иссеченное морщинами и старыми шрамами, казалось маской, вырезанной из камня. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к отчету на столе, но я чувствовал его давление кожей.

— Она всё еще жива, Дэвид, — его голос прозвучал как шорох сухих листьев. Не вопрос. Констатация факта, за которой скрывался смертный приговор.

— Она болеет, — коротко ответил я, сцепляя руки за спиной. Пальцы всё еще помнили гладкость флакона духов, который я оставил в её спальне час назад.

Отец медленно поднял глаза. В этом взгляде не было тепла, только холодный расчет главы клана.

— Болезнь — это удачный повод. — улыбнулся мужчина, но улыбка была фальшивая. Он улыбнулся, чтобы показать, что его это забавляет. — Лишние вопросы отпадут сами собой. «Осложнения». Тихие похороны. И этот вопрос будет закрыт навсегда. Дочь её отца — это гниющая рана на теле нашей семьи, сын. А раны нужно прижигать.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Не та, что заставляет кричать, а та, что заставляет убивать.

— Она — не её отец. Она ничего не знает. Она чиста. — я смотрел прямо в глаза, которые отворачивались. Отец никогда не выдерживал мой взгляд наполненный смертью.

Отец издал короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель.

— Чиста? В нашем мире нет чистых, есть только те, кого еще не успели испачкать. Она — свидетель. Она — рычаг давления, который наши враги могут использовать против нас. Убей её, Дэвид. Сделай это сегодня ночью, пока она спит. Избавь её от мучений, а нас — от лишнего риска. Это твой долг. Инструмент не должен рассуждать, он должен подчиняться руке, которая его держит.

Я сделал шаг вперед, входя в круг света от настольной лампы. Наклонился над столом и прошипел:

— Я больше не твой инструмент, отец.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Сигара в руке отца замерла.

— Что ты сказал? — прошипел он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек.

— Я сказал — нет. Элли останется жива. Она под моей защитой. И если кто-то — кто угодно, — я сделал акцент на последнем слове, глядя ему прямо в глаза, — решит подойти к её двери с ножом или приказом, он не выйдет из этого дома живым.

Отец медленно поднялся, опираясь руками о стол. Он был выше меня, мощнее, но сейчас это не имело значения.

— Ты променял верность семье на девчонку, за которой подглядываешь в окна? Ты стал слабым, Дэвид. Одержимость — это не защита, это петля на твоей шее. Ты сам надел её. — он выпрямился и сложил руки на груди обходя меня насмешливым взглядом.

— Называй это как хочешь, — я развернулся к двери, чувствуя, как адреналин жжет вены. — Но она принадлежит мне. А я не привык выбрасывать то, что мое. Попробуй тронуть её, отец, и ты узнаешь, чему именно ты меня научил за все эти годы.

Я вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. В коридоре всё еще витал запах моих духов — Tom Ford Ombré Leather. Запах кожи и власти.

Я знал, что война в семье только что началась. Но мне было плевать. У меня в голове стоял образ красного крестика на её виске. Моя метка. Моя принцесса. И я сожгу этот город дотла, прежде чем позволю кому-то стереть этот крест с её кожи.

Я шел по коридору особняка, и каждый мой шаг отзывался в голове эхом приговора. Я знал своего отца. Он не из тех, кто вступает в долгие споры. Если инструмент отказывается работать, его заменяют. А «бракованную деталь» — утилизируют. То есть — меня.

Я на ходу, спускавшись с особняка, достал телефон и взглянул на камеры в доме Элли. Пусто. Тишина. Но это была та самая тишина, которая бывает перед бурей.

— Твою мать... — прорычал я, сворачивая в гараж.

Отец не стал бы посылать кого-то из моих людей. Он вызовет «чистильщика» со стороны. Кого-то, кто не знает её лица, кому плевать на её возраст и болезнь.

Я прыгнул в машину, мотор взревел, и я сорвался с места, выжимая педаль в пол. В голове пульсировала только одна мысль:

«Не оставляй дверь открытой, принцесса. Я же предупреждал...»

Единственное, что меня успокаивало, это то, что я быстрее кого угодно доберусь до ее дома.

Я гнал. Гнал, как потерпевший. Около 150км/ч. Я пролетал мимо домов, школ, обочин. На моем лице нету ни слова. Я был очень сосредоточен.

Моя рука сжимала руль. Мозг и здравые мысли не могли победить гнев и адреналин. В груди бушевала буря. Никто и никогда не тронет мою Элли.

Я приехал быстро. Быстро надев на себя маску, я вырвался из машины. Сейчас поздний вечер. И она спит. Спокойно. Не предвещает дальнейшей беды.

Пока она мирно спала предыдущие ночи, я обходил ее тереторию. Думал, где можно прятаться, если будут такие ситуации. И я нашёл...

Я скользнул в дом. Тихо, но быстро. Пробрался на второй этаж. Она не закрыла дверь. Умничка...

Подойдя к кровати, я заботливо отодвинул одеяло. Выключил ночник и из шкафа взял куртку.

Она очень крепко спала. Поэтому быстро и незаметно на нее одеть труда не составило.

После, я взял ее на руки. И унес. Я оставил все так, как будто ее и в помине нет дома. Вообще.

Выйдя через черный вход, я пробрался на задний, заброшенный двор. Отдалившиь от дома, я наконец-то расслабился. Она у меня. И она моя...

Я спрятал ее за массивное дерево. Оно было старое и укрывало меня всегда. Тут я за ней следил. Она не замечала. Значит и этот идиот не заметит.

Положив ее на землю, я укрыл ее своей кожаной курткой. Она должна быть в тепле. Но еще. Она должна знать мой запах.