Треск льда под ногами||Зима

Прошло минут двадцать. Гаражи встретили их привычным запахом ржавчины и прелых листьев. Лера плюхнулась на бетонную плиту и глубоко вздохнула — уже не с болью, а будто сбросив тяжесть с плеч.

— Ну вот, — сказала Алина, отдуваясь. — Опять ты сюда. Это же твой второй дом, признавайся.

— Лучше уж тут, чем с Турбо под одним потолком, — фыркнула Лера, но уже без злости. — Он, наверное, до сих пор там стену обижает.

Алина рассмеялась.

— А она что? Молчит, терпит. — Она театрально изобразила стену с глазами. — «Ой, только не по лицу!»

Лера хмыкнула, потом тихо засмеялась, прикрывая рот рукой. Слёзы на глазах уже подсохли, а в груди вместо боли появилось щекочущее чувство лёгкости.

— Ты дура, — пробормотала она, но глаза у неё светились.

— Дура — но весёлая. И шоколадку, между прочим, принесла. — Алина вытащила из кармана измятую плитку. — Делим по-честному?

— Только не говори, что ты уже её надкусила.

— Я? — возмутилась Алина. — Я берегла её! Почти. Ну… один кусочек, ладно.

Они засмеялись и сели рядом, жуя шоколад и болтая о всякой ерунде
— Ну и как думаешь, долго он теперь будет ходить с рожей как у побитого чайника? — спросила Алина, запивая шоколад минералкой.

— Да он и без этого вечно как будто в жопу гвоздь сел, — хмыкнула Лера. — А теперь вообще, наверное, сидит, дует в угол и шепчет: «я не псих, я не псих…»

— Турбо в релакс-режиме: бьёт табуреткой по полу. Да, спокойствие, дзен!

Лера захохотала и свалилась набок на плиту.

— Вот серьёзно, — проговорила она, утирая слёзы от смеха, — иногда мне кажется, что мы с ним просто два разных вида животных. Я — кот, который всё крушит, но с мордой «прости, я не хотела». А он — бульдог на поводке у жизни.Только не дрессированный, а такой, который грызёт всё подряд, включая поводок.

— Ну да, и взгляд при этом как у охранника, которому неделю не платили. «Кто тут орёт? Я тут орёёёу!» — передразнила Алина, закатывая глаза.

Лера усмехнулась.

— Он просто думает, что если орёт громко — значит, заботится. Типа мужская версия «накричу, но обниму».

— Турбо в трёх состояниях: орёт, жрёт и за голову берётся. Всё остальное — погрешности системы.

— А ты думаешь, чего я вообще к нему переехала? — вдруг без улыбки сказала Лера. — Потому что папаша меня почти пинками до метро провожал. В прямом смысле.

Алина чуть нахмурилась, но не лезла с сочувствием. Только бросила:

— Да я его когда-нибудь найду, сука. Лопатой по совести.

— У него там вместо совести дырка. А в голове — вентилятор, который орёт громче, чем он сам, — пробурчала Лера, но уже с усмешкой. — А с Турбо… ну, хотя бы если он психует, то потом молча чай ставит и полчаса в потолок смотрит. Не бьёт.

— Прогресс. Ещё бы он жопу мыл вовремя и носки собирал по квартире — вообще был бы топовый брат.

— Не, это уже из области фантастики, — хмыкнула Лера. — Я ему сегодня утром сказала, что его носок в ванной пахнет как будто его убили, воскресили и опять убили.

— Он чё?

— Сказал: «Не поняла, что ли, это мужской аромат. Суровость, пот и немного безысходности».

Обе заржали.

----

Прошло две недели, как Лера обосновалась у Турбо. И — чудо — никто никого не убил. Всё как-то устаканилось само собой: он бурчит, она язвит, ванна постоянно занята, но оба живы.

Особенно достаёт Турбо дни, когда Лера моет голову. Потому что после этого ванна превращается в святилище, куда доступа нет никому — часами.

— Ты там чё, блядь, утопла? — грохнул кулаком по двери Турбо. — Мне, между прочим, в сортир надо, а ты с утра там колдуешь!

— Зайди ещё раз — прокляну! У меня тут кудри! Они, между прочим, требуют внимания, заботы и чёткой структуры!

— Да мне вообще похуй, сколько у тебя там кудрей! Мне уже, сука, поссать негде! Я сейчас дверь вышибу и в тазик пойду!

— Ну вот и иди в тазик, раз мужик!

В итоге он уходил ворча и матерясь, кипятил чайник и зырил в окно. А Лера выходила спустя вечность, с полотенцем на голове и торжественным видом.

— Так, встречайте — богиня волос готова к завтраку.

— Ты выглядишь как пельмень в халате, — фыркал Турбо, ковыряя в кастрюле. — Иди садись, ведьма домашняя.

— Не обзывайся, а то мои кудри обидятся — и ночью задушат.

На кухне у них шёл постоянный чемпионат по подколам. Он жарил картошку, она подкидывала язвительные реплики, жевала хлеб с вареньем и щёлкала семки.

— Турбо, у тебя сковородка дымится. Это уже еда или сигнал бедствия?

— Это ты мне жизнь с детства коптишь — вот оно всё и прогорает.

Вечерами Лера присаживалась к нему на табурет, облокачивалась локтями о стол и начинала свои философские.

— Если бы тебе дали целый ящик сгущёнки, но ты должен жить месяц с отцом — ты бы как, согласился?

— Да ты чё, сдурела? Я лучше водой питаться начну.

— А с матерью?

— С ней тоже хуй знает. Только если в подвале и в разных углах.

— А со мной?

— Да с тобой хуже — ты ещё и пиздишь без перерыва.

— Я украшаю тишину, вообще-то.

— Ты её душишь.

Она хохотала, подтыкала угол скатерти, как будто всё в порядке. И оно было в порядке — по-своему.

— Ладно, молчи, чаю налей, — бурчал он, потягивая самокрутку. — Мирись уже заодно со своими кудрями, а то они как будто тоже меня ненавидят.

— Они просто чуют в тебе опасность, Валер. Ты слишком прямолинейный для волнистой натуры.

Вот так и жили. Дёргано, шумно, с брызгами мыла, запахом жареного лука и шутками через мат. Но без страха. И без той тяжести, от которой Лера когда-то бежала.

Прошла неделя. Турбо, как всегда, с «Универсамом»А Лера с Алиной только собрались в заброшку — вечер, лёгкий холод, и запах сырости, который манит как старый друг.

— Ну что, кудрявая, — с улыбкой сказала Алина, зашнуровывая ботинки, — хватит сидеть дома, пошли туда, где нас никто не найдёт и никто не скажет «пошла нахуй».

— Вот именно. Заброшка — наше королевство. Где крысы — соседи, а ржавчина — декор.

— Ты только не забудь фонарик и кучу семок. А то без них там как без воздуха.

— Семки — наше всё. И мат — тоже. Там без него никак.

— Я щас уже представляю, как Турбо где-то с Универсамом орёт на весь район, а мы тут — тишина, свобода и хуйня какая-то.

— Да он как обычно: «Сука, парни, готовьтесь, щас я им устрою!» А мы с тобой пойдём тихо, как мыши в заброшке.

— Прямо как в фильме, только с нашим русским акцентом и матом.

Они вышли из подъезда, хохоча, перешагивая через грязь и лужи, и направились туда, где стены рушатся, а свет фонариков едва пробивается через тьму.

— Походу, — сказала Лера, — это будет самая ебанутая ночь в нашей жизни.

— Ну, если не считать тех, когда ты пыталась сварить суп из картошки без воды.

— Ахах, хуйня, тогда ещё было тепло и Турбо не орал, что я сожгла кухню.

Они ржали, как сумасшедшие, идя в заброшку — место, где можно быть собой, материться без перерыва и ни за что не отвечать.

Турбо где-то далеко с Универсамом, а Лера с Алиной — здесь, на краю старого мира, где даже ржавчина — их союзник.
Они только-только зашли в заброшку — окна в паутине, бетонные лестницы трещат под ногами, кругом тишина и эхо. Казалось бы — кайф. Только вот кайф быстро кончился.

Сначала послышались шаги. Потом — знакомый голос:

— Опа… Это кто тут шарится, а?

— Лера… Блядь, — прошипела Алина, хватая её за руку. — Это ж те уебаны с «Разъезда».

— Ёбаный свет…

Из темноты вынырнули трое. Один — в полосатой олимпийке, второй — с разбитой губой и дерзкой ухмылкой, третий — тот самый, что однажды цеплялся к Алине у ларька.

— Смотрите-ка, какие киски сюда приперлись… Ночь, тьма, две малолетки… — протянул один, делая шаг ближе. — А мы тут как раз скучали…

— Отъебись, гнида, — огрызнулась Алина. — Мы просто гуляем.

— Ну так и давайте «погуляем» вместе, а?

— Бежим! — выкрикнула Лера, уже срываясь с места.

Мат, грохот, визги. Они бежали как угорелые — через лестницу, через ржавые двери, вниз по склону, по лужам и кустам. Сердце в горле, ноги слипаются от грязи.

Сетка.

— Перелазь! — заорала Лера, подсаживая Алину. Та шмякнулась с другой стороны, смеясь как психованная.

— Да ёб твою мать, штанину порвала! — ржала она, подтягивая Леру. — Быстрее, быстрее, мать его!

Лера спрыгнула вниз, упала на задницу и в тот же миг — обе сорвались с места и метнулись в ближайшее здание.

— Заходи! Сюда, похуй куда! — Алина влетела в дверь, чуть не снеся плечом косяк.

Внутри — запах пота, железо, музыка из старого магнитофона. Гантели на полу, тренажёры, на лавке кто-то сидит в капюшоне.