• 34 глава.
Терпеть не могу, когда кто-то видит мои слезы, даже если это родители. Хотя какой «даже»? Тут совсем другие отношения с родителями. Почему они оба не спят ночью дома? Почему с детства всё так? Почему отец не может просто спросить, как у меня дела? Почему маме на меня наплевать? Когда я говорила: «У меня самые лучшие родители», я явно преувеличила на этот счет.
Я ненавижу эту слабость, эту обнаженность, когда слезы текут, а ты ничего не можешь с этим поделать. Особенно перед ними. Перед теми, кто должен был быть моей опорой, моим убежищем. Но вместо этого они – еще одна пара глаз, фиксирующих мою уязвимость. И это не просто взгляд, это взгляд, который судит, который анализирует, который, кажется, видит насквозь все мои попытки быть сильной, независимой.
С детства все было так. Эта невысказанная дистанция, эта стена, которую я пыталась пробить, но она только становилась выше. Я помню, как в детстве, когда я плакала, отец просто молчал. Он не обнимал, не утешал. Он просто смотрел. И этот взгляд был тяжелее любого упрека. Он был полон какого-то непонимания, какой-то отстраненности. Как будто мои слезы были чем-то чуждым, чем-то, что не должно было происходить в его мире.
А мама… Мама всегда была занята. Занята своими делами, своими проблемами, своими мыслями. Мои слезы были для нее, кажется, лишь досадной помехой, чем-то, что отвлекало ее от более важных вещей. Я помню, как она говорила: «Перестань плакать, это не поможет». И это было не утешение, это было приказание. Приказание заглушить свои чувства, спрятать их подальше, чтобы не мешать ей.
Я так хотела, чтобы отец просто спросил: «Как ты, дочка? Что случилось?» Простое, человеческое участие. Но вместо этого – молчание. Или, что еще хуже, попытки отвлечь меня, перевести разговор на что-то другое, как будто моих проблем не существует. Как будто они не важны.
Я так хотела, чтобы мама просто обняла меня, сказала, что все будет хорошо. Но вместо этого – ее отстраненность, ее холодность. Иногда мне кажется, что ей действительно на меня наплевать. Что я для нее – лишь функция, лишь часть ее жизни, но не ее сердце.
Когда я говорила, что у меня самые лучшие родители, я, наверное, пыталась убедить себя в этом. Пыталась создать иллюзию идеальной семьи, которой у меня никогда не было. Пыталась заглушить эту боль, эту пустоту, которая всегда была внутри меня. Но сейчас, когда слезы текут, и я чувствую себя такой одинокой, я понимаю, что это была ложь. Большая, горькая ложь, которую я рассказывала себе годами. И эта ложь, кажется, причиняет мне боль еще сильнее, чем сама реальность.
Я плакала на лестнице в подъезде вечером, пока никто не видел. Я знала, что кто-то в любой момент может прийти сюда, но мне было не до этого.
Где-то послышались шаги. Мне хотелось встать, уйти, оказаться в другом месте, лишь бы меня не видел никто из соседей.
Я спрятала лицо за волосами и услышала, как кто-то уселся рядом.
— Я надеюсь, что ты собираешься возвращать мои ключи и телефон, — послышался до боли знакомый спокойный голос. Он говорил непривычно тихо.
Ну почему именно он? Судьба, ты слишком жестока со мной. Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в груди. Я замерла, пытаясь унять дрожь, которая пробежала по всему телу. Его голос, такой родной и одновременно чужой в этой ситуации, пронзил тишину подъезда, словно острый нож. Я чувствовала его присутствие рядом, его тепло, его дыхание, и это было невыносимо. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть его, не слышать его, не чувствовать его.
Почему именно он? Почему именно сейчас?
Я чувствовала, как он наклоняется ближе, как его рука касается моего плеча. Легкое прикосновение, но оно обожгло меня, словно раскаленное железо. В этот момент я была готова принять любое его прикосновение, любое его слово, лишь бы оно не было равнодушным.
— Я не могу, - прошептала я, мой голос был хриплым и слабым.
Я не знала, что именно я не могу. Не могу отдать ключи и телефон? Не могу говорить с ним? Не могу смотреть ему в глаза? Или не могу больше выносить эту боль, эту встречу, эту реальность?
Он просто сидел рядом, молча, давая мне пространство, давая мне время. И это молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о том, что он понимает. И это было одновременно утешением и пыткой.
Я шмыгнула носом и протёрла лицо руками, чтобы успокоиться. Я убрала его руку со своего плеча и встала, а он встал за мной. Я пошагала к своему дому, но меня, схватив за запястье, прижали к стене.
Холодный камень стены обжег спину сквозь тонкую ткань футболки. Сердце забилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Его дыхание, горячее и прерывистое, коснулось моей щеки, и я зажмурилась, пытаясь отстраниться от этого внезапного, пугающего напора. Мир сузился до ощущения его пальцев, крепко сжимающих мое запястье, до запаха его кожи, смешанного с вечерней прохладой. Я чувствовала, как дрожат мои собственные руки, прижатые к стене, и пыталась найти в себе силы, чтобы вырваться, чтобы снова обрести контроль над собственным телом, над этой внезапно возникшей близостью.
Он смотрел на моё заплаканное лицо, буквально фиксировал каждую деталь, каждую мелочь.
— Из-за чего или из-за кого ты плакала? — спросил он, и в его голосе не было привычного спокойствия.
— Не твоё дело, — ответила я, смотря в его до посинения красивые глаза.
— Понял, — он кивнул, — тогда какого чёрта взяла мои ключи и мой, мать твою, телефон?
— Ты можешь перестать себя так вести? — крикнула я.
— Как я себя веду — не твое дело, истеричка, — он буквально выделил «не твоё дело». Повторил мою же фразу, он так постоянно делает, козёл!
Я промолчала.
— Так из-за кого ты плакала? — повторил он тот же вопрос.
— Ну явно не из-за тебя, — сарказм так и ощущался в моих словах.
Он лишь усмехнулся и наклонился ещё сильнее. Его губы снова были близко к моим, и мне кажется, что если он меня не поцелует, то я сама это сделаю.
Больно.
Но больнее внизу живота.
— Твой жалкий вид и умоляющие глаза так и просят этого, — прошептал он, а потом коснулся своими губами моих.
Поцелуй был до боли нежным, а его губы — до чёртиков мягкими. Он буквально пожирал меня, пытаясь вытянуть из меня мою душу. Мои руки сами потянулись к его шее, пальцы закрылись в мягких волосах на затылке, притягивая его ближе. Вкус его губ был горьковато-сладким, с привкусом чего-то запретного и желанного. Я чувствовала, как напряжение покидает моё тело, уступая место странному, почти болезненному наслаждению. За долгое время я чувствовала себя так, будто могу что-то почувствовать к кому-то.
Снова доверится...
Когда он отстранился, его глаза по-прежнему горели синим огнём, но теперь в них читалось что-то ещё — нежность. Мои губы горели, а сердце колотилось как сумасшедшее. Я не могла отвести взгляд, словно заворожённая.
— Так из-за кого? — снова прошептал он, но теперь в его голосе не было ни капли прежней агрессии, только мягкая настойчивость.
Я глубоко вздохнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Как же я ненавидела его за эту способность проникать под кожу, заставлять меня чувствовать то, что я так старательно прятала.
— Из-за родителей, — выдохнула я, и это было правдой.
Он ничего не ответил, и это было намного лучше по сравнению с пустыми словами, которые ничем не помогут. А потом снова наклонился, и на этот раз его поцелуй был другим — глубоким, страстным, заставляющим забыть обо всём на свете. Я чувствовала, как его руки скользят по моей талии, прижимая меня к себе ещё сильнее. Мир вокруг перестал существовать, только он и я.