Пеленг

Вокруг ни души. Только бескрайнее черное море дышало где-то рядом. Небо висело низко, без звёзд, без луны – одна глухая, бархатная тьма.

Ноа медленно поднялся, оглянулся и узнал это место. Старый пирс, «Ржавый коготь». Только всё здесь казалось понурым и тусклым, совсем не похожим на прежнее.

Доски прогнили, кое-где провалившись в мутную воду, а местами и вовсе отсутствовали, будто кто-то вырвал их, не потрудившись заделать дыры. Волны с тихим, вязким шумом омывали гнилые сваи, лениво подталкивая к берегу обломки досок.

У берега застыли лодки, наполовину зарывшись носом в мокрый песок. Некоторые и вовсе накренились так, что казалось: дунет ветер, и они рассыплются в труху. Их потемневшие борта испещрили пятна плесени, облупившаяся краска висела сухими чешуйками, а сгнившие верёвки свисали рваными прядями.

Вдалеке сквозь туман пробивался силуэт маяка, возвышавшегося на скале. Свет его не метался по волнам, как обычно, а застыл в воздухе холодным сиянием, уходящим в туман.

Ноа посмотрел на компас. Стрелка указывала прямо на маяк. Он сжал прибор в руке и сделал шаг в его сторону, но вдруг услышал за спиной чужое дыхание.

— Не оборачивайся, — раздался низкий голос.

Ноа резко обернулся и застыл. Никого. Холодок скользнул по спине, будто кто-то провёл ледяной ладонью вдоль позвоночника.

— Кто здесь?

— Ты чувствуешь это, — голос стал ближе. — Да?

Ноа сглотнул. В горле пересохло, а в груди будто что-то сжималось, мешая дышать.

— Кто вы? — повторил он уже громче, озираясь. — И почему я здесь?

— Ты знаешь, кто я, — прозвучало отовсюду.

Ноа взялся за голову. Гул, который всегда был в его голове, теперь заполнял её целиком, вытесняя мысли.

— Я... ничего не понимаю, — он зажал уши, но звуки проникали не через них. Они рождались внутри, как собственное сердцебиение. И с каждым ударом становились всё громче.

Компас выпал из его рук и глухо стукнулся о песок. Стрелка бешено закрутилась, а потом замерла, указывая на Ноа.

— Вспоминай, — раздался шепот где-то над ухом.

Шум нарастал. Становился оглушительным, всепоглощающим. Заливал уши, заполнял лёгкие.

— Вспоминай, — приказал голос уже громче.

— Что я должен вспомнить? — кричал Ноа, обхватив голову руками.

— Себя.

Шум прекратился. Ноа опустил руки, хотел что-то еще сказать, но в тот же миг пошатнулся и упал на колени. Песок начал уходить из-под него, как вода.

— Что это значит? — выдавил он сквозь боль, чувствуя, как его стремительно затягивает по пояс. — Почему со мной это происходит?

— Ты не хочешь знать ответ, — всё так же спокойно прозвучал голос, но уже с другой стороны, будто его обладатель двигался кругами.

Песок закручивался всё быстрее, воронки сливались в одну, утягивая вниз. Ноа попытался упереться руками, но пальцы проваливались, не находя опоры. Его тело начало скручивать в тугую, болезненную спираль.

Он уже провалился по грудь, потом по шею. Песок лился сверху, как тяжёлый, холодный дождь, набивался в рукава, в складки одежды, царапал кожу. Ноа рванулся из последних сил вверх, но лишь глубже ушёл в зыбкую массу. Песок забивал горло, оседал на языке горькой пылью, мешал сделать хоть один нормальный вдох.

Песок сомкнулся над головой. Лёгкие горели, в ушах звенело, и он уже не мог понять, где верх, где низ, где он сам. Воздух кончился. В глазах потемнело.

— Вспоминай, — голос проваливался в темноту следом, отдаваясь эхом где‑то совсем рядом.

 Ноа резко сел на кровати. Грудь вздымалась, он не мог отдышаться, будто и правда только что вырвался из-под толщи песка. Провёл дрожащей рукой по лицу – ему всё ещё казалось, что на коже остались мелкие крупинки песка. Он стиснул край простыни, чтобы унять дрожь.

В комнате было тихо. На потолке дрожал знакомый свет уличного фонаря. За окном стояла глубокая ночь. Только стрекот сверчков нарушал эту звенящую тишину.

Рядом лежал раскрытый дневник, карандаш валялся на полу. Ноа перевёл дыхание, и в голове всплыл вопрос:

«Кто я?»