Пеленг

Сегодня город проснулся серым и пасмурным. Тяжёлые облака низко нависали над крышами. Море дышало тяжело и тревожно, отчего волны бились о берег, будто выражая своё недовольство. Ветер гулял по пустым улицам, играючи раскачивая вывески магазинов. А где‑то вдалеке, за линией горизонта, глухо рокотал гром, предвещая ещё большую бурю.

Вскоре с неба сорвались первые капли. Они размеренно отбивали дробь по мощёной мостовой. Где-то неподалёку хлопнули ставни, следом залаяла собака, а чайки, хоть и кричали, казались менее нахальными, чем обычно. В окнах соседних домов загорались огни: люди просыпались, зажигали лампы и свечи, готовили завтрак.

Ноа отлип от окна и подошёл к своему рабочему месту. Весь стол был завален: сумбурно лежали стопки учебников вперемешку с тетрадями и старыми книгами по астрономии, были разбросаны какие-то бумажки со стихами и рисунками морских существ, а в самом углу стояли карандаши в треснувшем стакане. Он сложил в сумку потрёпанные, с загнутыми уголками учебники, помятые тетради и потёртый пенал. Закинул на плечо и побрёл на первый этаж, ловко перешагнув через скрипучую третью ступеньку. Главное не попасться на глаза. Остаться  «невидимкой».

На кухне его встретили назойливое тиканье настенных часов и гул старого холодильника. На этот раз в нём было негусто: одинокий засохший кусок сыра, молоко на дне бутылки и забытая банка варенья, к которой как месяц никто не притрагивался.

В прихожей Ноа снял с крючка лёгкую ветровку. Надел, застегнулся, обулся. Затем подхватил тяжелую сумку и вышел за дверь, закрыв её за собой.

За порогом капал дождь. Звуки терялись в шуме капель, срывавшихся с краёв крыш и зонтов. Мокро и уныло — можно подумать. Однако город жил своей обычной жизнью.

По улице не спеша шли прохожие: кто на работу, кто по своим делам. Ученики в промокших куртках шли в школу, перепрыгивая через лужи.

Маленькая девочка в ярком дождевике и резиновых сапогах прыгала посреди улицы по лужам. За ней бегала чёрно-белая собака, вся промокшая, с виляющим хвостом и прижатыми ушами. Они пробежали мимо, смеясь и лая, оставив за собой всплески воды. Женщина с авоськой проводила их взглядом с улыбкой.

Мимо проехал велосипедист в блестящем дождевике, громко зазвенев звонком, чтобы разогнать лужу у бордюра. Вода брызнула во все стороны, заставив прохожих рассмеяться и отпрянуть.

Неподалеку кошки жались под навесами лавок и козырьками дверей. Мокнуть им явно не хотелось. А вот мальчишки, напротив, ничуть не унывали: устроили соревнование, кто перепрыгнет самую большую лужу, и громко смеялись при каждом промахе.

На кого ни посмотри – все в хорошем настроении. Другому бы это показалось странным: пасмурно, сыро – разве можно радоваться? Плохая погода – значит, плохой день, и точка. Но для здешних каждое проявление погоды было поводом для улыбки, будь то промозглая сырость или палящее солнце.

Ноа резким движением накинул на себя капюшон и быстрыми перебежками от одного навеса до другого петлял по мокрым улицам. Он свернул в узкий переулок, где над дверью пекарни висел позеленевший от времени колокольчик. Тот отозвался сухим «дзинь», когда мальчик переступил порог.

Внутри было натоплено и пахло так вкусно, что у Ноа предательски заурчало в животе. Воздух казался густым от мучной пыли, аромата горячей корицы и ванили. Впереди возвышалась грузная женщина в выцветшей шали, обмотанной вокруг плеч. Она подпевала себе под нос какую-то песню, а её пухлые пальцы отбивали по стойке ритм.

Из-за занавески из бусин вышла девушка в замаранном фартуке. Она уже потянулась к щипцам, чтобы завернуть булочки, как вдруг остановилась.

— Простите, мадам, — она бросила быстрый взгляд в сторону кухни, виновато прижав руку к груди, — мне нужно снять последнюю партию с печи. Они сейчас пригорят.

— Ой, беги, беги, — отмахнулась женщина. — Я подожду.

Девушка метнулась обратно в кухню. В этот момент из глубины раздался голос:

— Стой. Я выйду.

Занавеска снова качнулась и на пороге появился молодой мужчина с тёмной короткой бородой, припорошённой мукой. Он кивнул женщине с улыбкой, вытирая руки о тряпку, затем подошёл к прилавку, подцепил щипцами три пышные булочки с изюмом, аккуратно уложил их в грубую бумагу и поставил на стойку.

— С вас… — начал он, подгибая края бумаги.

— Стой, стой, Олми, — перебила она, вдруг подавшись вперёд. — Передумала. Дай-ка мне те, что с брусникой.

— Ох, что-то новенькое, — протянул он удивленно, приподняв уголок губ. —  Отличный выбор! Брусника и зрение сохранит, и сосуды укрепит.

Пекарь отложил изюмные в сторону, а вместо них завернул брусничные.

— Сегодня духовка капризничает, — добавил он, не поднимая глаз, — но вкус – пальчики оближешь. С вас семь медяков, мадам.

Женщина долго возилась с кошельком, выуживая монеты по одной, и наконец, забрав свёрток, протиснулась мимо мальчика к выходу, обдав его запахом сладких духов и дрожжевого теста.

— Хорошего дня, мэм! — мужчина привычным движением смахнул крошки со стойки широкой ладонью.

Ноа сделал шаг вперёд. Его ладонь в кармане крепко сжимала несколько холодных монет.

— Доброе утро, мистер Олми, — робко сказал Ноа, высыпая на прилавок мелкие монеты. — Мне... мне, пожалуйста, булочку с корицей.

Пекарь бросил взгляд на кучку мелочи, потом на бледное лицо мальчика.

— Только на вчерашнюю хватит, парень, — честно сказал он, потянувшись к корзине у края полки. — Сегодняшние нынче в цене. Мука подорожала.

— Давайте вчерашнюю, — кивнул Ноа, опустив глаза.

Олми задержал руку. Посмотрел на Ноа, потом снова на выпечку. И недолго думая, взял булочку из соседней корзины.

— Держи, — он протянул завёрнутую булочку.

Ноа взял сверток и тут же почувствовал сквозь бумагу тепло, а следом донёсся сладковатый аромат ванили и корицы. Он поднял взгляд, полный изумления.

— Подождите…Вы же сказали, мне не хватает, — растерялся Ноа.

— Хватает, — перебил Олми.

— Но почему?

— Добро возвращается, — пожал плечами пекарь. — Может, не сегодня, но когда-нибудь – обязательно.

Ноа сжал свёрток обеими руками и улыбнулся:

— Спасибо большое.

— Беги давай, а то на урок опоздаешь, — кивнул пекарь.

Ноа кивнул, ещё раз благодарно улыбнулся и выскользнул из пекарни. За это время дождь уже закончился, оставив после себя лужицы и свежий воздух с легкой прохладой. На черепичных крышах в изгибах между гонтами скапливались последние капли дождя, дрожали секунду и срывались вниз. Ноа надкусил булочку на ходу, жуя и шагая по мостовой, стараясь держаться ближе к стенам домов, где было меньше луж. По пути он съел ровно половину, а остаток сунул в карман куртки на потом.

***
Третий урок – география. Мистер Веридан монотонно перечислял названия морских течений и их среднюю температуру по сезонам, водя указкой по карте, где стрелки течений были нарисованы синими пунктирами. Для него мир был набором схем и цифр, аккуратно выведенных тушью. Его голос на секунду исказился, стал плоским и механическим, словно звук шел из старого динамика. Ноа вздрогнул. Ему показалось, что на мгновение стены класса побелели, став стерильно чистыми, и отчетливо пахнуло холодным металлом и озоном, как перед грозой. Он зажмурился. Потом медленно открыл глаза и всё вернулось на свои места.

Его сосед по парте Лоркен. Он из тех, кто всегда витает в своих мыслях или рисует чёртиков на полях, но при этом, если его вызывают к доске, отвечает чётко, без запинки, будто всё это время слушал каждое слово. Сегодня он лишь вяло кивнул и тут же уткнулся в тетрадь, быстро черкая какой-то сложный узел из цепей и ржавых якорей прямо поверх страницы с конспектом.

Урок тянулся. Минуты шли, как часы. Ноа отвернулся к окну, подперев щёку ладонью. Его взгляд скользил по улицам, где были люди и редкие кошки, мелькающие между домами. Чуть дальше — набережная, бескрайнее море и пугающе тёмные облака, заслоняющие всё небо. Они двигались быстро, закручиваясь в тугие огромные спирали, стягиваясь к центру всё туже и быстрее. Небо схлопывалось внутрь себя. Оно словно высасывало свет отовсюду. Далёкие фонари начали мерцать и гаснуть. Город помрачнел. Это походило не на что иное, как…

— Мархл! Ты с нами или уже витаешь где-то? Повтори, какое течение я назвал последним?

Ноа поднялся. Стул под ним противно взвизгнул. Он только открыл рот чтоб ответить, но непроизвольно коснулся своего лица, замерев. Ему показалось, что под кожей чьи-то чужие, холодные пальцы ответили ему тем же, поправив что-то длинное и чужеродное, уходящее глубоко в стенки его горла. Ощущение было мимолётным, как спазм, но в горле остался давящий комок, мешающий дышать. Ноа провел ладонью по шее. Где-то глубоко внутри продолжало пульсировать чужое холодное присутствие.

— Я… — голос Ноа прозвучал неестественно, будто звук шел не из его горла, а откуда-то со стороны, из-под потолка. — Ну… это…

Он покосился на Лоркена. Тот, не поднимая головы и продолжая черкать на странице, едва слышно прошептал:

— Северное. Холодное.

— Северное, — чуть громче повторил Ноа. — Холодное. Оно… оно там, где температура ниже зимой.

Мистер Веридан прищурился, а после одобряющее кивнул.

— Верно. Оно одно из ключевых в системе глобальной термохалинной циркуляции. Садись.

Учитель перевёл взгляд на другую парту:

— А ты, Халидор, объясни, как холодное течение влияет на погоду в прибрежных районах летом?

Ноа медленно опустился на место и снова дотронулся до горла. На его лице застыл ужас. Руки задрожали. В ушах стоял тонкий, ритмичный звук. Он снова посмотрел в окно. Спирали растаяли. Осталось лишь обычное серое марево.

«Что это было?» — промелькнуло в голове Ноа, пока он машинально сглотнул противный, всё ещё стоящий в горле комок.

***

По дороге домой за Ноа увязалась кошка — худая, огненного окраса, с рваным ухом. Та самая, что была в том кафе. Она просто молча бежала следом, а у самого порога вдруг преградила путь и начала настойчиво тереться о его ногу.

Ноа опустился на корточки и погладил её за ушком:

— Прости. У меня нечем тебя угостить.

Кошка подняла голову и посмотрела на него так пристально, будто пыталась что‑то сказать без слов. Потом коротко мяукнула, развернулась и скрылась за поворотом.

Ноа проводил ее взглядом, достал ключи и исчез за дверью.

Дома его ждал привычный шум. Еще в прихожей он услышал резкие голоса из гостиной. Родители снова спорили о том да сём. Всё как всегда. Ноа уже не вслушивался: всё равно о том же. О том, что «в этой дыре нет будущего» или «лучше бы мы жили в Кха́рмстоне». Из-за полуоткрытой двери кухни донёсся глухой удар. То ли кулак по столу, то ли что-то тяжелое упало на пол. Не желая слушать, Ноа тенью проскользнул мимо прямо к себе наверх.

Он заперся в комнате и первым делом достал потрепанный дневник. Уселся поудобнее на кровати, открыл чистую страницу, взял карандаш. Только собрался писать, как вдруг заметил: вверху уже было что-то написано черными чернилами:

«Я существую?»

— Что? — Ноа потёр надпись пальцем, проверяя, точно ли не показалось. Он оглянулся на дверь и по сторонам - никого. В комнате он один. Тогда кто написал? Почерк разительно отличался от его собственного: аккуратный, почти каллиграфический, с чёткими линиями и выверенными изгибами букв.

— Ничего не понимаю. Я же этого не... — он опустил глаза и осекся.

Надпись исчезла. Пусто. Ноа потер глаза. Может, все же показалось? Он провёл пальцем по месту, где ещё секунду назад были буквы, будто хотел их вернуть. И ничего. Ни следа. Ноа помедлил, но все же дрожащей рукой вывел на чистой странице:

20 мая.

Раньше такого не было. Это всё походило на что-то вроде нервных тиков и то, чему можно было дать обоснование. По крайней мере, я так думал и не придавал этому значения. Ничего настолько странного не происходило. А теперь чувствую, будто что-то овладевает мной. Это “что-то” — что? Оно? Он? Или, может, она? Это начинает пугать.

Но стоит ли мне бояться? А чего собственно бояться? Себя?? Неужели... я монстр? Я угроза для самого себя?

Не знаю, что и думать…

Сегодня всё казалось ненастоящим. Учитель водил указкой по карте, но она была полностью пустой. Кошка мяукнула где‑то рядом, но звук дошёл до меня с опозданием, а когда она потёрлась о мою ногу, я даже не почувствовал прикосновения. Тишина становилась густой, почти осязаемой.

Родители стали местами разговаривали на другом языке... на своём, выдуманном. Мне это казалось чем-то вроде шутки. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее казалось, что мир вокруг начал сбоить как старая плёнка, которая идёт рывками. И тогда я понял: я не просто не понимаю этих слов. Я не узнаю голоса. Будто за кухонным столом сидят не мама и папа, а кто-то, кто очень старательно их изображает.  

Вот и сейчас не пойми, что происходит: то ли померещилось, то ли было взаправду. На чистой странице появились слова. А потом исчезли...

Может, я и вправду схожу с ума?