Правила выживания [OMEGAVERSE]

  На следующий день Бэкхён скалился на всех подчинённых. Вдобавок ко всему, сорвался на Ёнгука, упрекнув его в том, что он взял с собой слишком много ненужных документов. Зам, стиснув зубы, признал свою ошибку, но мысленно пребывал в шоковом состоянии. Таким взвинченным он видел его впервые.

Испания встретила их тёплым, сквозь солнце, дождём. Всю дорогу от аэропорта Бэкхён переписывался с потенциальным деловым партнёром и оттого злился ещё больше. Сеньор Сантандер, будучи почти банкротом, выдвигал очень много условий для сотрудничества. Бёну он напоминал ощетинившегося перед большой собакой котёнка. Дохлый номер. Он и не таких под себя подминал. Этот глупец ещё думает, что он в том положении, чтобы диктовать условия. Бэкхён усмехается своим мыслям, отправляя последнее сообщение.

Он косит взглядом в сторону подозрительно притихшего Ёнгука. Тот пытается слиться с салоном машины и смотрит в окно. Омега хмурится, понимая, что погорячился до этого. Но извиняться он не умеет, поэтому делает вид, что ничего не происходит, и обращает внимание на седовласого водителя-бету. С испанским у него не очень, но сказать о смене маршрута водителю на ломаном языке знаний хватает.

— Что ты ему сказал?

— Мы едем к Сантандеру. Старик совсем из ума выжил.

— Что случилось?

— Сказал, что если мы не купим весь пакет по его стоимости, то он продастся «более перспективному лицу».

— Неужели он имел в виду кого-то из дочерних Kaesang?

— Нам же лучше. Урвём лакомый кусок у них из-под носа.

— Даже если условием будет сумма, которой не стоит его контора?

— Да.

— Ты точно псих. А если он блефует?

— А вот сейчас мы это проверим.

Машина останавливается около бизнес-центра. Дождь заканчивается, но пропадает солнце. Бэкхён чувствует, как противный холод забирается под накрахмаленную рубашку. Пиджак в багажном отделении, и лезть туда как-то особо не улыбается. Бан отдаёт ему свой, оставаясь в рубашке и жилетке. Младший хочет возразить, но Бан ясно даёт понять, что не примет. К кабинету их проводит миниатюрный омега приятной наружности. Правда, лицо у него какое-то отстранённое и равнодушное.

— Сеньор Сантандер, к вам сеньор Бён.

— Да-да.

В кресле сидит тучный мужчина лет сорока с блестящей, как шар для боулинга, лысиной. Он приподнимается и в раскоряку идёт в сторону Бэкхёна, но каково же удивление омеги, когда испанец протягивает руку для приветствия не ему, а Бану. Ну да, тот повыше. Ну да, альфа, но...простите? Ёнгук тушуется и отступает на шаг назад.

— Вы перепутали, — ехидно подмечает, сильно пожимая альфе руку. —Бэкхён это я, сеньор Сантандер. Рад встрече.

Мужчина с пару секунд хлопает глазами, а потом поправляется, неуверенно улыбаясь. Он скашивает взгляд на Бана.

— Мой заместитель — Бан Ёнгук. Вчера вы переписывались непосредственно с ним. Начнём переговоры?

Бэкхён садится за стол и кладёт на него руки, сложенные в замок.

— Да, сеньор Бён. Я решил пересмотреть некоторые условия контракта.

— Я это уже понял. Ближе к делу. Не хочу тратить моё и ваше драгоценное дело. Итак, правильно ли я понимаю, что вас не устраивает только цена?

Он берёт ручку со стола, несколько раз щелкает по лежащему перед ним листу, оставляя пару засечек. К чему всё это, альфа напротив не понимает.

— Верно, — неуверенно начинает он, но прокашливается, вспомнив, что в этом офисе он босс. Пока.

Бэкхён пишет что-то на хангыле на листе и ставит возле плюс.

— Кто предложил больше? — в лоб спрашивает он.

— Vertigo Entertainment. Наслышаны?

Бэкхён хмурится. Что-то где-то слышал, но к кэсановской семейке отношения не имеет. Кажется, это кто-то из французов.

— Ну, если предлагают больше, так продавайтесь.

— Простите? Я вас...

—Да, вы всё правильно поняли. Если вы считаете, что под крылом Vertigo Entertainment вам будет комфортнее, ради бога.

Он кривовато улыбается Бану и произносит на родном языке: «Ты знаешь, что делать».

Через два с половиной месяца холдинг Vertigo Entertainment терпит крах. Отныне они под эгидой Rapid — маленькой прожорливой пираньи, что впивается острыми зубами во всё на своём пути к цели.

Разговор с Чунмёном о брате постоянно откладывается, да и видятся они редко. Один утопает по горло в работе, чуть ли не ночуя за собственным столом, а другой мотается по Юго-Восточной Азии, создавая видимость для Соквона того, что он хоть как-то работает. Ноль подозрений. Должно возникнуть ноль подозрений, иначе план, держащийся только на надежде и амбициях, может рухнуть в два счёта.

Встречаются они в начале зимы, уставшие и не выспавшиеся, с оскалом на действительность и желанием придушить и пустить по миру одного мудака. Ну да, того самого.

— Не хочешь съездить со мной в Китай?

— Зачем?

— Хочу навестить одного предателя, — устало произносит он, расположившись в кресле напротив Бэкхёна.

— Пака?

— Нет. На свете, увы, есть и другие предатели. Узнаешь много нового из его уст, поверь мне.

— Хорошо, тогда мне нужно отменить ряд встреч.

— Можем поехать на моём вертолёте. Это ненадолго. И ещё, когда в Японию?

— Через неделю. Или через три дня. В зависимости от того, как быстро Ёнгук разберётся с представителями AltPro.

— А что с ними?

— Они хотят выпустить линейку смартфонов на нашей платформе. Улаживаем, так сказать, организационные вопросы.

— Ты говоришь о масштабных вещах так просто, что я начинаю тебя побаиваться, Бэкхён.

С губ омеги срывается смешок.

— Я похож на монстра?

—Не в этом смысле, я...

— Ладно, проехали. В конце концов, иначе никак. Я тут размышлял на досуге и понял, что, кроме Rapid, я ничего за эти почти шесть лет не добился. У меня такое ощущение, знаешь, будто всё движется вперёд, а я инвариантный — застыл на месте. Сколько там ещё осталось? Восемь месяцев?

— Хочешь выйти из скорлупы?

Бэкхён отрицательно качает головой.

— А что тогда?

— Пока ничего. Просто, боюсь, что когда всё закончится, закончится действительно всё. В том числе и я. Я не знаю, ради чего или кого мне жить. И вообще, некоторым придётся сломать жизнь. Так что, если играть, то по-крупному. Если я уничтожу Пака, то и себя разрушить не составит проблем.

—Ты несёшь ересь, — выдавливает из себя Чунмён, кусая губы. —Ты о Сине подумал?

— Он же не знает, что я это я?

— Нет, но...

— Без «но», Чунмён. Ты бы слышал, что он мне тогда наговорил. Кем он стал?

Бэкхён откидывается на спинку кресла и потирает переносицу. Ему сложно не то чтобы вспоминать, сложно осознавать и принимать шаблон, что так умело разорвал Исин в клочья и бросил в лицо, мол, на, хён, пожинай плоды своего спектакля. Бэкхён и без нравоучений Кима отлично понимает, что в этом целиком и полностью его вина, но смириться не может.

— Ты никогда не пробовал посмотреть на него не как на сына лучшего друга, а как... Иначе, в общем?

Бета хмурится.

— Только не говори, что...

— Он влюблён в тебя и влюблён неслабо. И, походу, очень давно.

— Не-е-е-ет, — тянет Ким, нервно улыбаясь и ослабляя галстук. — Ты точно бредишь. Это блокаторы творят с тобой такую херню?

—Громче об этом ещё скажи, — сквозь зубы шипит Бэкхён.

Ким недовольно цокает и усмехается. Ему сложно отождествлять человека напротив с бетой. Даже несмотря на силу, исходящую от Бэкхёна, его хладнокровность и равнодушие, он всегда для него останется омегой. Дело даже не в Тэхёне.

***

На подготовку к операции у них ушло два дня. Слишком много времени отняла бумажная волокита, и это несказанно бесило Сехуна. Да он до того, кто виноват во всех бедах очередного дела, додумался раньше, чем руководство начало действовать. Бета сильно поднялся по карьерной лестнице за последние три года. Многие постоянно трепали о том, что у него какое-то уникальное мышление, что он корейская версия Шерлока Холмса, и что не выбери он в своё время стезю следователя, сидел бы сейчас в госаппарате. С его-то мышлением. Сам О на столь лестные отзывы закатывал глаза. Просто пока одни витают в облаках, он делает свою работу. И делает её, нужно признать, филигранно. К сожалению, их пути с Сынхёном разошлись в тот момент, когда старшего отправили на повышение. Сехун же просто сменил отдел, почти сразу же став там главным. Он прихватил с собой Чонопа, лучшего криминалиста на его веку, которого на предыдущем месте работы эксплуатировали как мальчика на побегушках, и Чихо, который сказал, что без Чхве и О в отделе будет скучно и что отслеживать карманников не так кайфово, как убийц, насильников, финансовых махинаторов и педофилов. Вдобавок ко всему, после окончания академии внутренних дел к ним, будучи ещё совсем зелёными, в отдел в качестве практикантов пришли Ханбин и его однокурсник. Младший таки добился своего. Почти добился. Вместо того чтобы делать брату поблажки, Сехун с него три шкуры сдирал, не скупясь на замечания. Но Ханбин не обижался, отлично понимая, что хён не хочет краснеть за него в будущем, и смиренно выполнял все поручения. В конце концов, майор О начинал так же. Сехун был настолько сосредоточен на всех этих делах, что не замечал, с каким обожанием на него смотрит отдел. Он вообще не замечал многих обыденных вещей: забыть о дне рождении друга или о том, какую рубашку он надевал вчера — в порядке вещей. Обратить внимание на нелепую деталь в биографии убитого — норма. А вот жить как нормальный человек, простите, он не может. Не для него это. А о слове «отношения» Сехун вообще слышал только из интернета.

День начался для него, как и все предыдущие. От квартиры на севере столицы до участка было рукой подать. Недаром два года назад он так мучился с выбором недвижимости. Несмотря на машину, ждущую внизу, он пошёл пешком, вовремя вспомнив, что завтра придётся с утра брать служебную. На самом деле вспомнил он не сам: Чоноп красноречиво намекнул ему об этом в какао. В участке нужно было отдать документы на подпись полковнику, а больше там делать было нечего. Разве что, ждать отмашки от начальства для начала операции. Такая нерасторопность раздражала и нервировала похлеще Ханбина во время течки. Тот, мягко говоря, становился истеричкой, а флегматичный Сехун привык к тишине и спокойствию.

Первым делом он заносит бумаги полковнику, желая поскорее покончить уже с осточертевшим за месяц делом. Обычно их отделу хватает на всё недели, этот раз стал исключением, потому, что там была замешана мафия. Вдобавок ко всему, бета пришёл к выводу, что убитый стал просто жертвой обстоятельств, появившись не в том месте не в то время.

Сехун отлично помнит тот момент, когда в его голове сорвало сцепление, и всё изменилось — он стал отметать лишнюю информацию, выпихивая её на задворки памяти, но оттого и стыдно очень. Стоило догадаться об этом раньше. Не было бы лишних жертв, и всей той херни, в которой он сейчас утопает по горло. Всё начиналось с вранья, и закончится, походу, им же.

— Майор О! — окликает его полковник, когда Сехун уже собирается вернуться в свой кабинет.

Он поворачивается, заинтересованно выгибая бровь.

— Может, вам дать подкрепление? Не будет ли шестерых мало?

— Вообще-то нас девять. Я, Ким и Нам будем участвовать в задержании.

— Хорошо, позаботьтесь о бронежилетах, майор. Не хотелось бы терять таких ценных сотрудников.

Сехун усмехается. Надо же, здесь он ценный сотрудник, а в каннамском отделе его с Сынхёном ровняли с падалью и ни во что не ставили. Как переменчив мир, однако.

— Мы всё сделаем наилучшим образом, — кивает он. — Удачного дня, товарищ полковник.

Сехун находит брата у себя в кабинете. Тот вместе с Намом, своим однокурсником и коллегой по несчастью, смотрят какую-то папку и О думает, что это новое дело. Наверняка. Он даже не знает, радоваться ли тому, что преступление раскрыто, или нет. Его не покидает смутное предчувствие, что сегодня что-то случится. Не очень хорошее. И зная его чутье, можно смело утверждать, что так всё и будет.

Операция начинается в два пополудни. Машина с шестью сотрудниками отряда быстрого реагирования и тремя из экспертно-криминалистического отдела останавливается возле богатого особняка, расположенного меньше, чем в сотне километров, от Сеула. Выходят по-тихому. Сехун снимает пистолет с предохранителя и вылезает сразу же за бойцами. Ханбин спешит за братом, таща за собой тормозящего Нама. Для них это первая операция, и из-за этого они чувствуют больше волнения и ответственности. А потом Ханбин вспоминает одна важную вещь, и пытается бесшумно догнать брата: кричать же нельзя.

— Ты бронежилет не надел?! — шипит он, поравнявшись с бетой. Сехун хмурится и цокает, понимая, что, действительно, забыл. — Идиот?

— Сейчас не время.

— Блять, прости, конечно, но... Чёрт, Се, убить тебя мало.

— Не накаркай, шевелись уже. Будто ты не знаешь, что я и не в таких ситуациях выживал. Это просто операция по задержанию, ничего экстраординарного произойти не должно. И открою тебе один секрет, о котором вам, видимо, забыли рассказать в академии. При выстреле в голову никакая броня не спасет, если ты, конечно, не в экипировке отряда мобильного назначения.

— Ты специально нагнетаешь? — больно высоким голосом спрашивает младший, едва ли держа себя в руках и сохраняя самообладание.

— Нет, пошли уже.

Заходят с тыла: спереди пост охраны, парочка цепных и скрытые камеры. Из дома доносится громкая музыка. Пак Дэсок, главный подозреваемый, наслаждается жизнью как может. Но ничего, недолго ему осталось радоваться жизни, думает О. Когда спецгруппа выбивает окна несколькими выстрелами, слышатся визги. Виновника торжества они находят в его личном кабинете. Коренастый мужчина с кудрявыми волосами курит сигару без открытого окна. По бокам от него, бонусом, стоят двое амбалов, разворот плеч которых уместил бы в себе двоих таких, как Ханбин. Ростом они не выше О, но это не особо даёт преимущество. Сотрудники СОБРа нацеливают свои автоматы на спокойного как удав подозреваемого, а потом Сехун замечает в руках двух статуй пистолеты. Предсказуемо, если честно, даже слишком гротескно. Прям как в тех дорамах жанра «боевик», где у главного злодея за спиной слоны, на носу что-нибудь из последней колекции рэй-бэн, а на толстых пальцах целое состояние в десятки карат. Такие мысли вызывают у следователя усмешку.

— Ну, здравствуйте, господин Пак, — начинает он и в пафосной манере озвучивает правило Миранды, выученное за годы практики наизусть. Сехун готов поспорить, что может рассказать его всеми известными интонациями.

— А вам всё неймётся, О. Так нравится ходить по краю обрыва? — альфа потирает свою идеально постриженную бородку и усмехается. Затушив сигару, он откидывается на кресле и усмехается, смерив бойцов брезгливым взглядом, мол, вы думаете, это вам поможет? — О, тебе жить что ли надоело? Давай договоримся по-хорошему...

Договорить он не успевает. Сехун кивает командиру отряда, давая добро. Звучат три выстрела. Пока только транквилизаторы. Но почти сразу же звучит ещё один. Бета из «свиты» промахивается и вместо сотрудника СОБРа мажет по Сехуну. Ханбин, стоящий рядом, не успевает вовремя одёрнуть его, и пуля попадает в правое плечо. Его ведёт. Он падает на пол, хватается за грудь и болезненно морщится. В него стреляют не впервые, но чувствует он себя от этого не лучше. Боль, конечно, адская, словно его раскалённым прутом проткнули. Перед глазами будто грязный полиэтилен повесили. Видно всё, но какими-то цветовыми пятнами, не имеющими формы. Плечо ноет, а в ушах шум — уже как константа. Последнее, что он помнит, это прикосновение ко лбу и собственный, осипший от слабости в теле голос, вторящий о том, что всё в порядке, что всё будет в порядке. А ещё он успевает подумать о том, что все Паки, которых ему довелось повстречать, — абсолютные мудаки.

У Ханбина паника, и он с трудом соображает, что делает. Рядом Нам о чём-то говорит с капитаном отряда. Он даже не понимает, что у них теперь три трупа на руках и длительное объяснение с начальством в ближайшем будущем. Возможно даже, что ему не зачтут практику, но омеге откровенно насрать: у него тут брат при смерти. Его хочется одновременно и убить, и не потерять. Убить за глупость, не потерять, потому что любит. А ещё он боится, что их папу хватит удар, потому что тот однажды уже чуть не лишился старшего сына. Второго раза он просто не выдержит.

Омега приходит в себя, только оказавшись в больнице. Все люди — масса, все звуки — вакуум, все запахи — воздух, которого нет — он плотно забился под рёбра.

— Эй, ты его брат? — на его плечо ложится чья-то тяжёлая ладонь. Он вздрагивает, промаргиваясь. Перед ним мужчина, лицо которого ему уже где-то доводилось видеть. Платина в его волосах делает его на порядок старше, чем он есть. Незнакомец одет в дорогой чёрный костюм и кашемировый свитер и, нужно признать, выглядит он утончённо, даже в какой-то степени изыскано. Ханбин понимает, что человек он не из бедных, но вместе с этим его голову посещает ужасная догадка, что мужчина может быть как-то связан с убитым наркоторговцем. Он садится рядом и смотрит Ханбину в глаза.

— Кто вы?

— Сехун не рассказывал?

Ханбин отрицательно качает головой.

— Это странно. Он мой друг. Мне позвонил Чоноп и сказал, что его ранили. Это правда?

Омега скептически на него смотрит и слабо кивает. Неожиданно он меняется в лице — горькая усмешка касается губ, а руки, сложенные вместе, закрывают нос. Кажется, и вправду переживает.

— Что произошло?

— Этот придурок забыл о предосторожности и пошёл на задание без бронежилета. Совсем о себе не думает, идиот.

— Насколько... — он делает паузу, — всё серьёзно?

Ханбин пожимает плечами, и в этот момент из оперблока выходит врач. И он узнаёт его. Чёрт, сколько уже прошло с того дня, когда он, будучи ещё мелким и несмышлёным, смотрел на Хань Гэна во все глаза?

— Доктор Хань, — сипит он и кланяется. — Как... Как всё прошло?

— Присядем, Ханбин?

Младший готовится к худшему. Незнакомый бета не смотрит на них, отстранённо въедаясь взглядом в одну точку в стене напротив, но почему-то Ким уверен, что тот всё прекрасно слышит.

— Жизни твоего брата ничего не угрожает, — начинает врач издалека.

— Но? Что-то не так, верно?

Нехотя доктор кивает.

— Основная проблема состоит в том, что пуля застряла в акромиальном конце правой ключицы. Плечевой сустав не задет, поэтому подвижность вернётся со временем, но ему предстоит долгая терапия.

— Он не согласится так долго находиться в больнице, — выдыхает омега, и мысленно благодарит всех известных ему богов.

— А то я не знаю Сехуна, — вяло смеётся врач. — Помню, одиннадцать лет назад, когда твой брат...

— Да-да, конечно, я помню, давайте не будем? — резко говорит он, вспоминая о постороннем присутствии. — Возможны другие варианты?

— Мы назначим ему курс обезболивающих, но приглядывай за ним, хорошо? Ему нельзя напрягаться, хотя бы в ближайшие месяца три-четыре. В который раз убеждаюсь, что этот парень родился в рубашке. У него же были ранения до этого?

— Два года назад. Касательное в ногу. Он тогда ещё в другом отделе работал. Ему, кстати, старшего лейтенанта как раз после того случая дали.

— Он уже старший лейтенант? — искренне удивляется доктор.

Ханбин усмехается, случайно бросив взгляд на друга брата.

— Майор. Мы в отделе уже делаем ставки, во сколько он получит генерала. Я думаю, что в сорок он им уже будет.

— Значит, он сильно трудится. На самом деле, это похвально, потому что с его травмой, сам понимаешь, не каждый справится. Половина из них уже умерли, и... Я говорю много лишнего, наверно... Но я просто хочу, чтобы ты и родители его поддержали, если потребуется. Такое быстро не проходит. Я рад, что он нашёл себя, это уже хорошо.

— Я понимаю. Он ведь был вашим первым пациентом, которого вам доверили оперировать? Отсюда и такое отношение. У Се почти так же с его первым делом. Я бы даже назвал это сдвигом по фазе. Это единственное его не раскрытое дело. Хотя нет, не так. Раскрыть-то он его раскрыл, да вот преступник только безнаказанным остался. Понимаете ли, доктор Хань, миром правят деньги, точнее те, у кого они есть. Нас всех в академии в течении нескольких лет кормят догматами и принципами справедливости, но когда наступает практика, ты понимаешь, что мир имел тебя и всю твою справедливость в одно место, потому что её нет. Я до сих пор помню, как заходил к нему в комнату и видел все эти газетные вырезки на стенах. Сехун мог не ночевать дома, а когда родители начинали бить тревогу, выяснялось, что он просто оставался на в участке. Он не ел и не спал целыми днями, живя лишь поиском улик. У него перемкнуло именно после этого. Пока мы опираемся на какие-то доказательства, он опирается на своё чутьё и интуицию и всегда остаётся в выигрыше, потому что за логикой приходят и доказательства. Хён думает, что я хочу быть как он, но видит Бог, именно таким я быть не хочу. Потому что в один момент я просто сойду с ума. Я не настолько сильный, как он, чтобы справиться со всем этим грузом, понимаете? Иногда мне просто хочется взять и оттащить его домой, чтобы он, наконец, выспался. Но потом до меня доходит, что если Сехун перестанет расследовать, то он просто умрёт, потому что вы правы, доктор, он нашёл себя в этом. Сехун болен до безумия. Но пытаться излечить его всё равно что убить. И что делать? Как поступили бы вы?

— Я бы отпустил. Главное, чтобы ему всё нравилось. Его же устраивает такой расклад дел?

— Да. Но я боюсь за него. Если с ним что-то случится, я себе этого не прощу. Не потому что пообещал родителям наблюдать за ним, а потому что... Чёрт, об этом сложно говорить.

— Я понимаю тебя. Парень будет в порядке. Он уже отходит от наркоза. Часа через два выскажешь всё, что думаешь.

— Спасибо, доктор. Вы так много сделали для нашей семьи. Даже не знаю, как вас благодарить.

— Не стоит. Крепкое здоровье моих пациентов есть лучшая награда.

Омега кивает и вытирает тыльной стороной ладони слёзы, взявшиеся из ниоткуда. Он готов поспорить, что полчаса назад их ещё не было.

Доктор уходит, и Ханбин поворачивается к незнакомцу.

— Вы так и не ответили на мой вопрос. Кто вы?

Тот отмирает не сразу.

— Меня зовут Чанёль, и он мой лучший друг.

Звучит его голос грубо, но в то же время как-то потерянно. На Ханбина он смотрит равнодушно, с пустотой в глазах. Младший пытается отыскать там какие-то намеки на тщеславность или страх, хоть что-нибудь. Ничего. Абсолютное ничего. Глаза у этого Чанёля мертвецкие, безжизненные, как Сахара. Такие, будто в темноту смотришь и ничего там не видишь. Ханбин взгляд отводит, потому что неуютно. А ещё он вспоминает, что брат его таки упоминал в их разговорах.

— Вы... — Ханбин поворачивается к, как он думает, бете и смотрит на него вскользь. — Насколько хорошо вы знаете хёна?

— Я знаю, что было одиннадцать лет назад, — хрипло отвечает Чанёль, а омега мысленно ставит галочку напротив пункта «можно доверять». Если он знает о Сехуне такие вещи, ему определённо можно доверять.

— И как оно?

— Нормально.

Ханбин кивает, обдумывая что-то, понятное только ему.

— А как вы...

— Познакомились?

— Да.

— Нас объединила одна общая проблема.

Ханбин снова кивает. Весь их разговор похож на шаги годовалого ребенка: фразы неловкие и неуклюжие. У обоих будто словарный запас иссяк.

— А как давно вы...знакомы?

— Четыре года.

Ханбин не знает, как продолжить разговор, и в коридоре возникает неловкая пауза. Он по несколько раз щёлкает по экрану телефона то блокируя его, то снимая с блокировки, мозоля взглядом броскую заставку.

Сехун приходит в себя к ночи. Запах медикаментов настолько сильный, что он ощущает их привкус на кончике языка. Плечо скованно адской болью, и стоит ему едва им шевельнуть, как боль усиливается в стократ. От анестезии, как и от алкоголя, он всегда отходил с трудом. Виной всему повышенная чувствительность к ряду веществ, будь она не ладна.

Первым из знакомых он видит лицо Муна, который тут же срывается за врачом, едва бета подаёт признаки бодрствования. Потом он видит брата, Нама, Чанёля и, чёрт возьми, Сынхёна? Те скопом заходят в палату, проигнорировав замечания медбрата. Хрупкий омега оказывается бессильным перед законом, точнее перед его представителями. Из груди вырывается хриплый стон недовольства, когда его отдел начинает галдеть. Разгоняет балаган появившийся врач. Сехун с трудом понимает, что тот ему пытается внушить, но на все вопросы и рекомендации согласно кивает. Чёрт бы их всех побрал.

***

Сынхён узнает о состоянии бывшего напарника от Муна, который своей паникой ставит на уши буквально всех, от мала до велика.

О и Чхве видятся раз в месяц, по старой дружбе вспоминая «то самое время». С тех пор как они перестали быть боссом и подчинённым, их отношения, как ни странно, приняли более дружеский оттенок. Два женатых на своих работах трудоголика нашли друг друга. Последнее воскресенье каждого месяца становится их днём. Прошлый раз как раз выпал на сочельник, и обоим хотя бы не было так скучно в праздник. Папа и отчим Сехуна до сих пор путешествовали по Европе, и, к его счастью, не знали о произошедшем. Ханбин справлял вместе с друзьями, а Чанёлю просто было не до этого: ещё один трудоголик слёг в те дни с ангиной.

Кстати, о Паке. Познакомились они весьма при странных обстоятельствах. До официального знакомства они уже знали друг друга косвенно. Но то ли судьба решила так пошутить, то ли ещё что, но столкнулись они в клубе. В тот день Пак был вдрызг, а Сехун поплёлся на день рождения знакомого. Он не помнит, что его дёрнуло удержать альфу от истерики и дебоша, Паку в тот день, кажется, сорвало крышу. Наверно, это был секундный порыв, о котором он теперь не жалеет. И Пак, собственно, тоже. Этот бета из него тогда всю душу вытряс в буквальном смысле слова. У О, пусть он и уступал в комплекции Паку, удар был поставлен не то что отлично, а просто идеально (хук слева удался ему особенно хорошо). А потом Чанёль просто начал рассказывать. Рассказывать обо всём, что долгие годы держало его в рамках, в тисках, накапливаясь свинцом в душе и распространяясь токсином по телу. И наконец дамбу прорвало. Вылилось всё. И ненависть к окружающей действительности, и желание быть понятым и принятым, и тяга к смерти. И именно за последнее он и получил в челюсть. О презирал тех, кто не ценил жизнь, какой бы она не была. На то были свои причины.

Выписали Сехуна меньше, чем через неделю, хотя врач настаивал на дальнейшем его нахождении в стенах больниц. Отпустили его только при условии, что ещё одну неделю он проведёт безвылазно у себя дома. Скрипя зубами, он согласился.

Во всей квартире был потушен свет, и бета тихо-мирно спал на диване в гостиной после очередной самостоятельной перевязки. Домашняя рубашка лежала под головой в качестве подушки, здоровая рука была закинута за голову, а сам он был одет лишь в хлопковые штаны. Сон его был настолько крепким, что Сехун не услышал, как в замке повернулся ключ и в квартиру кто-то прошёл. Он уже и забыл, как несколько месяцев назад дал запасную связку Сынхёну. Альфа прошёл в комнату и сразу увидел спящего друга. Чхве подошёл к окну и задвинул шторы, пытаясь таким образом уменьшить проникновение света. Он посмотрел на часы. Начало четвёртого. Это, наверно, на Сехуна так действуют лекарства, думает он, вспоминая, что О не из тех, кто любит спать и уж тем более днём.

Сынхён поворачивается в сторону беты, и его взгляд цепляется за зарубцевавшийся шрам внизу живота. Он хмурится, вспоминая что-то. Альфа садится на стул напротив Сехуна и долго смотрит на младшего, изредка покусывая губы. Он настолько далеко в своих мыслях, что даже не замечает, как Сехун просыпается. Видя перед собой бывшего коллегу, он вздрагивает, и тут его накрывает осознание. Он надевает рубашку настолько быстро, насколько позволяет больная рука, и первым делом пытается спрятать шрам. Он впервые за долгое время испытывает...неловкость?

— Да ладно, я уже всё видел, можешь не прятать.

Младший опускает голову подобно нашкодившему щенку и закусывает щеку.

— Работа Потрошителя? — кивает Сынхён на живот, а младший отводит взгляд в сторону окна и нехотя кивает спустя некоторое время. — А я всё думал, чего ты такой бесстрашный. После такого и умереть не страшно, да? — звучит он на грани истерики.

— Ты сейчас издеваешься? — спрашивает Сехун исподлобья. — Несмешно, хён. Если противно, так и не скажи.

— С чего ты взял, что мне противно?

— Ты, видно, не понял, я...

— Я всё понял, и моё отношение к тебе сильно не поменялось. И я не издеваюсь над тобой, Сехун. Просто теперь есть логичное объяснение некоторым твоим поступкам. Ты из-за этого пошёл в полицейскую академию?

Сынхён замечает, что у того пальцы заходятся в лёгком треморе. Сехун смотрит на него целую минуту, и на его лице не шевелится ни один из мускулов. Он взлохмачивает левой рукой волосы и нервно кашляет.

— В каком-то смысле из-за этого.

— Ясно. Кто-то ещё знает?

— Пак.

— Ты серьёзно сейчас?

— Говоришь так, будто я специально, взял и рассказал. С ним вышло так же, по моей глупости и неосторожности.

— То есть ты не планировал никому рассказывать?

— Какой ты догадливый, хён. Представь себе.

— И не трудно тебе скрывать. А что ты скажешь своей паре, и вообще...

— У меня не будет пары, во-первых. Знаешь ли, я живу с этим не первый год, приспособился уже, это во-вторых. И, в-третьих, чтобы отсеять лишние вопросы, я бета. И жалеть меня не нужно. Можешь презирать, ненавидеть, что угодно, только жалеть не нужно. Мне жалости с лихвой в своё время хватило.

— Как скажешь, — выдавливает из себя альфа и даёт себе мысленно подзатыльник. Потому что Сехуна действительно жаль, но Сынхён его слишком уважает, чтобы противиться просьбе. Он вспоминает что-то, заставляющее вздрогнуть, и неуверенно улыбается. Он не будет жалеть, и да, некоторым вещам позволительно оставаться константами.

— Зачем ты пришёл?

— Новая наводка по Паку, — Сехун забирает из рук альфы протянутую папку, на которую до этого не обращал никакого внимания. Прочтя первую страницу, тут же закрывает.

— Это всего лишь факты. Нужны доказательства.

—Помнишь Чхве Чжунхона?

— Какой-нибудь из твоих родственников?

— Нет, ты же должен помнить. Вспоминай давай. Четыре года назад. Дело о стрелке на автовокзале. Чхве Чжунхон. У вас такая любовь ещё была, что хоть драму садись и пиши.

—Постой. Это тот вредный журналист, который много говорит и чаще всего не по делу? Каланча такой тонкостный?

Сынхён кивает.

— Мне тут мои ребята сказали, что он в последнее время активно интересуется делами корпорации Кима.

— Пака, ты хотел сказать. Ким в Корее уже года три не появлялся, если не больше. Как в лету канул, хотя оно и понятно. Уж он-то мог и догадаться. И насчёт этого Чжунхона... Как бы я его не «любил», мне жаль парня. Парень не понимает, во что ввязывается. Ему, наверно, ещё на хвост не сели, но вот-вот сядут. Пак не остановился перед тем, чтобы убить лучшего друга, не остановится и перед тем, чтобы убрать любопытного журналиста.

— Кстати, давно хотел спросить, каково это — быть другом сыну убийцы?

— Нормально. Хочешь — верь, хочешь — нет, но Чанёль совсем не такой, как его отец. Я бы даже сказал, что он его абсолютная противоположность. Иногда мне кажется, что он и не сын ему вовсе. А ещё для Чана виноват Ким. Он и не подозревает, что собственный отец убил младшего Ву, который был ему лучшим другом. А у меня просто сил не хватает собраться и рассказать ему всё. Потому что это убьёт его, сломает окончательно. Чанёль и так уже на перепутье — ни жив ни мёртв, а тут... В общем, чем больше вранья, тем больше противоречий.

— О Сехун, ты идиот.

— Спасибо, без тебя знаю. Вообще, как бы парадоксально это не звучало, но своей семье он сломал жизнь больше, чем кому-либо. Они вообще никакие. Что Чанёль, что его папа. Я видел мужа Пака лишь единожды, но этого хватило, чтобы понять, что всё плохо. Он прятал их достаточно хорошо, но как человек, что знаком с этим, я видел... Его шрамы, как от ожогов, а ещё этот тремор в руках, взгляд безжизненный, потухший, и голос... Такой сухой и ровный, будто ему уже плевать на всё вокруг. Хотя, когда Чимин-ши смотрел на Чанёля, появлялась в его глазах какая-то слепая надежда. На меня так же смотрели родители, когда я пришёл в себя в больнице после...ты понял. Так смотрят на тех, кто уже шагнул за черту. Я ума не приложу, что и кто их держит здесь, но когда я смотрю на них, я понимаю, насколько Пак Соквон ужасен. Сам подумай, нормально ли, что твой сын уходит добровольно в армию после смерти друга? Нормально, что твой муж сбегает от тебя в Англию?

—Пак-младший служил?

—Три года назад. Попросту говоря, он сбегал от отца. Тот пытался превратить Чанёля в верную ливретку, но какой человек будет терпеть манипуляции над собой не по собственной воле?

— Вряд ли тут повлиял только Соквон. Подобный взрыв с одного щелчка не произойдёт. Рвануло где-то посерьёзнее.

— От него будто часть себя оторвали, — бормочет Сехун, потирая подбородок. Он часто задавался вопросом по поводу поведения Чанёля, но загонял странные, по его мнению, мысли куда подальше. А ещё он на подсознательном уровне был убеждён, что погибшего Ву и его друга связывало нечто большое, и только сейчас бета понимает, что всё это было одностороннее, такое сомнительное, но настолько прожигающее ядом нутро от кончиков волос до кончиков пальцев чувство со стороны Чанёля, что Сехуна передёргивает от собственных мыслей. Он так любить не способен и вряд ли будет способен когда-либо.

—Это всё философия, которую, увы, не применишь на практике, Сехун. Пак Соквон — он же как движущая сила — сметёт всё на своём пути. Я даже не знаю, существует ли где-либо человек, способный идти на него, а не бежать. Серьёзно, если такой появится, я ему руку лично пожму и свечку за его здоровье поставлю.

— Ты прав, хён. И ещё мне кажется, что нас ждут большие перемены в будущем.

— Опять твоё чутьё?

— Интуиция. И в конце-то концов, Сынхён, — он смотрит Чхве прямо в глаза, и тот нервно сглатывает. Не любит он его этой проницательности. — По заслугам воздастся всем. Даже нам с тобой, если мы в чём-то провинились.

Альфа нервно смеётся, искренне надеясь, что воздастся действительно всем.

***

Бэкхён не спешит входить и задерживается у двери. Его разбирают противоречия, и он нервно потирает виски, забирает на лоб солнечные очки и сдавленно выдыхает. В конце концов, Ким сказал, что рано или поздно они бы вернулись в Корею. Хотя куда ему возвращаться? Живёт в Японии, работает в Штатах, а в итоге получает весь мир у ног, такой некрасивый с его изнанкой, покусанный, отравленный и плюющийся желчью. Нужен ли ему такой мир? В Корее он собирается поставить на колени всего одного человека, а большего и не надо — забирайте весь этот мир с потрохами себе.

Кладёт руки в задние карманы брюк, покачивается с пятки на мысок, бурчит что-то себе под нос и, наконец, решается. Не в ад же, в конце концов, он пришёл. Всего лишь к Чунмёну домой.

Дверь оказывается открытой. Так даже проще.

Первым делом в глаза бросаются чьи-то длинные ноги в кожаных штанах, закинутые на спинку дивана. Весело, однако, думает Бэкхён. Ну, это точно не Чунмён. Представить его в какой-то другой, помимо офисной, одежде как-то невозможно.

Бэкхён осторожно обходит диван и смотрит на обладателя этих самых ног. Парень примерно его возраста дремлет на диване, заложив руку за голову и бормоча что-то себе под нос. Из-под рукава серой безразмерной толстовки виднеется контур татуировки, чёрные волосы стоят торчком, глаза подведены, а в левом ухе блестит сразу несколько серёжек. Омега не может понять, что этот неформал забыл у Кима дома. Его даже посещает безумная мысль, что этот человек вор, и что если сейчас он поднимется на второй этаж, то обнаружит там убитого Кима. Идея в его голове кажется Бэкхёну больно правдивой, и он срывается с места, буквально в несколько движений преодолевая лестничный пролёт, наводя много шуму. Ким как ни в чём не бывало сидит у себя в кабинете и изучает какие-то документы, напялив очки на нос.


— Бэкхён? — удивляется он, откладывая бумаги в сторону. — Почему ты не позвонил? Я бы тебя встретил.

— Да я сам... — с трудом выдавливает он из себя. — Там, внизу...

— А, Чан. Он напугал тебя?

— Немного. Стоп, что ты сказал? Это... хён?

— Когда я впервые увидел его после возвращения, сам не сразу признал. Химчан сильно изменился.

— Это мягко сказано. Это правда он? Ты сейчас не шутишь?

— Нет, блин, это Исин сделал пластическую операцию, вырос на дециметр и перекрасился.

Бэкхён резко меняется в лице, сводя зубы.

— Не шути так, пожалуйста, — сипло просит он. Слова беты выбивают почву у него из-под ног. Чунмён не хотел обидеть, он знает.

— Бэкхён, прости, я...

— Дело не в том, что ты хотел или не хотел меня обидеть, просто... Не приплетай сюда его.

— Хён, ты мой телефон не видел? — слышится из коридора, и уже в следующее мгновенье на пороге возникает взлохмаченный Химчан. — Ой, простите, — парень встречается взглядом с омегой и контуженно крякает, ретируясь назад.

— Да ладно, проходи, познакомлю вас.

В этот момент до Бэкхёна вовремя доходит, что он не знает Химчана. В теории. Хотя, судя по его внешнему виду, он его и на практике не знает.

— Бэкхён — Химчан, Химчан — Бэкхён.

— Знакомое лицо, — задумчиво произносит Химчан и щурится.

Омега нервно сглатывает и белозубо улыбается.

— Я не медийная личность, но часто появляюсь в тех или иных изданиях. Может, вы видели меня в какой-нибудь из газет.

— Возможно. Ладно, я пойду наверно. Эй, хён, ты скоро освободишься? Может, пообедаем?

— Я не занят, в принципе. Бэкхён, хочешь с нами?

— Я буду только мешаться. Мне ещё нужно встретиться с Баном. У нас техотдел опять накуролесил, а мы разбираемся. Как всегда, впрочем.

— Приглашай и его тоже. Не думаю, что он будет против. У нас ещё полно времени со всем разобраться.

— А техотдел...

— Отправь их начальника в бессрочный отпуск.

— У вас с компьютерами проблемы или обеспечением что-то не то? — вмешивается в разговор Химчан.

— Они сорвали презентацию отделу маркетинга. Сервера полетели, но почему-то не во всём офисе, а именно у пиарщиков. Чангюн, кстати, разделяет твою точку зрения, Чунмён. Но проблема в том, что я не знаю, где искать новых специалистов, к тому же, мы сейчас открываем филиал в Корее. Отдел инноваций пусть и остаётся отделом инноваций. Я не хочу растрачивать их силы попусту.

— А Рассел что говорит?

— А что он ещё может сказать? Что у него подчинённые тупые идиоты? Если за сегодня ничего не изменится, я расформирую отдел к чёртовому дедушке, но работа встанет тогда, потому что я тупо не успеваю уследить за всеми, и вдобавок ко всему у меня скоро будет переутомление, если я буду цепляться к мелочам, но иначе никак. Сам понимаешь почему. Мои подчинённые идиоты, и в этом моя вина, потому что в своё время позволил отделу кадров взять их на работу.

Они обмениваются многозначительными взглядами, и младший брат Чунмёна чувствует себя третьим лишним.

— Вы любовники? — неожиданно спрашивает Химчан, и у Бэкхёна расширяются глаза. Что, простите?

— Ким Химчан, — с укоризной произносит старший, а омега смеётся.

— Что я такого сказал? Не, вы просто так мило воркуете, что я как бы... Вы миленько смотритесь.

Бэкхёна накрывает новая волна смеха.

— Второй человек уже так говорит и жёстко промахивается. Мы не любовники. Мы больше как учитель и его ученик. Так ведь? — спрашивает он у Кима, еле успокоившись, и тот кивает.

— Ну, в порно я и не такие сюжеты видел, — в притворной задумчивости произносит гамма.

— Ким Химчан!

— Да ладно-ладно, я просто пошутил. Так что там насчёт обеда? Я знаю одно хорошее местечко в Мёндоне. Там готовят очень вкусный тток. Вам понравится.

Да уж, звучит как приглашение в ад, думает Чунмён и встаёт с места. По пути в ресторан рот Химчана почти не закрывается. Он говорит слишком много и порой чересчур эмоционально. Бэкхён, как истинный интроверт, под аккомпанемент голоса младшего Кима уходит в себя. Он боится встретить кого-то из тех, кого он знал в прошлой жизни, но, в любом случае, некоторые встречи неизбежны.


Место, к которому подъезжает машина Кима, знакомо Бэкхёну. Он бывал тут раз или два в студенческие годы. Напротив ресторана, как и тогда, большой книжный магазин. Вдоль по улице сеть бутиков и кинотеатров. Народу, как и всегда, достаточно, к тому же в обеденный перерыв пятницы.

Когда они садятся за столик у окна, Бэкхён спрашивает:

— Не боишься, что люди узнают о твоём возвращении?

— Он хочет этого, — отвечает Химчан вместо брата. — У него даже встреча с Паком назначена.

— Серьёзно?

— Да, решил навестить старого друга.

— Я где-то слышал, что он за последние годы сменил чуть ли не десяток ассистентов. Последний из них, видимо, душу дьяволу продал. Держится уже два года почти. В газетах пишут, что дела идут у него не очень.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Хён, я не такой гений, как ты, но и не тупой как бы. То, что случилось пять лет назад, это же его рук дело? Именно поэтому ты не хотел, чтобы я возвращался? И стал бы ты тогда раздавать все акции направо и налево, если вот он, Пак, когда-то лучший друг и партнёр по бизнесу?

Чунмён молчит, обдумывая слова брата. Он слишком полагается на наивность людей, но где подтверждение того, что он сам не наивный простофиля, кормящий себя пустыми надеждами?

— Может, сказать? — тихо спрашивает сам себя омега, буравя взглядом белую скатерть стола.

— Сказать что? — интересуется Химчан, прищурив глаза.

Бэкхён чертыхается, потому что сказал вслух то, чего не собирался говорить. Ситуацию спасает вовремя появившийся Ёнгук. Его внешний вид немного отличается от обычного. Вместо костюма на нём были брюки и джинсовая рубашка на выпуск, но, что самое интересное, волосы вместо привычной укладки были в небольшом распорядке и немного вились. Бэкхён даже не сразу признал в этом парне Бана.

— Здравствуйте, господин Ким, Бэкхён, — просиял альфа, но тут же заметил лишнюю пару глаз. — и...

— Просто Химчан, — улыбается он, протягивая руку для приветствия. Ёнгук неуверенно пожал её и сел рядом с Бэкхёном, подвинув его к стене.

— Я говорил с Расселом. Сказал, что оборудование нужно обновлять, чтобы скачков не было.

— А не охерел ли он часом? Мы обновлялись два месяца назад. Если руки из задницы, то пусть так и скажет.

— Вообще-то я тебе об этом уже месяц говорю. Бэк, перестань всех жалеть.

— Я не жалею. Готовь бумаги на его увольнение. У них в отделе, парень был, кажется, Эрик. Нужно его назначить. Он способный. Остальных всех поменять, уволить и вообще, пусть на все четыре идут.

— Почему ты так резко меняешь решение?

— Да так, пришёл к выводу, что у нас не богадельня. Правда, пора браться за ум. Мне нужны лучшие люди.

— Это понятно. Молодец. И найди себе уже помощника. Ты теперь в трёх странах корни пустил. Я, конечно, помогу, но разорваться будет трудно.

— У меня есть одна кандидатура, только я не знаю, насколько она подходящая.

— Химчан не против, — говорит бета, отпивая воды из стакана. —Да?

Гамма удивляется, изгибая бровь, и смотрит со скепсисом на брата. В обществе Чунмёна и двух едва ли знакомых ему людей он в своей одежде, татуировками и взлохмаченными волосами выглядит лишним, поэтому такое предложение сеет в нём зерна сомнения.

— В чём подвох?

Бэкхён поправляет воротник рубашки и методично кладёт руки на стол.

— Чунмён рассказывал о тебе, как о хорошем работнике. Я не заставляю, можешь отказаться.

У них с братом происходит какая-то война взглядами.

— Допустим, я согласен. Но будут какие-либо санкции на...

— Внешний вид?

Кивок.

— Если ты будешь хорошо выполнять свою работу, хоть картофельный мешок на себя надень. Мне плевать. Разве что на встречи с деловыми партнёрами немного официоза не помешало бы, а то их удар хватит.

— Хорошо, я согласен, но при одном условии.

— Каком?

— Не ври мне. Это первое, что я не приемлю в людях. Если уж что-то задумал, говори сразу.

Бэкхён взволнованно смотрит на Чунмёна, но тот отрицательно машет головой, мол, я не при делах и ничего не говорил. Он переводит взгляд с беты на гамму, даже мимолётно смотрит на Бана, ища поддержки, и, собравшись с духом, выдавливает из себя:

— Хорошо, я расскажу обо всех своих планах, Ким Химчан. Но это прибавит тебе лишней головной боли.

Ким-младший усмехается.

— Её было так много, что можно было уже и привыкнуть.

Бэкхён кивает, понимая, что гамма не так прост, как кажется, и что Чунмён многого не знает о своём брате. Оно и к лучшему.