Украденное детство
Все эти месяцы в Японии Мин Джун жил не так, как выражается обычно.
Да, дома у него тоже было много репетиторов и занятий. Но здесь всё было намного хуже.
Помимо репетиторов, Аяко решила лично заняться воспитанием внука. Она ждала подходящего момента, чтобы забрать его к себе и воспитать так, как, по её мнению, нужно. Каждый день она замечала в нём недостатки и ругала буквально за всё.
— Ты слишком энергичный, будь спокойнее.
— Ты наследник большого состояния; у тебя нет права на эти игрушки, развлечения и беззаботное детство.
— Твой отец этого не понимает. Значит, объясню я.
Каждый день она твердило одно и то же: «Ты должен учиться, ещё больше стараться». Иногда она повышала голос. Её раздражало, что Бом Джун, по её мнению, не нагружает ребёнка достаточно, и что мальчик не осознаёт до конца своей важности и обязанностей. Она решила воспитывать Мин Джуна так же сурово, как воспитывала его отца. И у неё уже был опыт: Бом Джун стал успешным и умным — неважно, какой ценой.
Однажды, когда пришёл очередной репетитор, Мин Джун подбежал к бабушке, опустил голову и тихо сказал:
— Бабушка... я так больше не могу... я устал... можно хоть чуть-чуть отдохнуть?
Мальчик говорил невинно, со слезами на глазах. Аяко взбесилась. Она дала ему сильную пощечину; от удара он не удержался и упал на пол.
— Что ты такое говоришь? Какой отдых? — крикнула она. — Я не хочу больше этого слышать. Быстро иди в комнату заниматься математикой.
Мин Джун заплакал от боли. Он сидел на полу и тихо рыдал, не в силах подняться — ему никогда раньше не приходилось терпеть побоев, и он был напуган.
— Вставай! — крикнула Аяко.
Мин Джун попытался вытереть слёзы и быстро встать, чтобы бабушка не кричала ещё громче, но из-за слёз и слабости не мог нормально подняться. Аяко схватила его за руку и резким движением потянула в комнату. Она толкнула его к столу, швырнула перед ним учебники и приказала немедленно решать задания.
Она иногда сидела в той же комнате с ними: репетитор, Мин Джун и Аяко. За каждый неправильный ответ она наказывала его — чем серьёзнее ошибка, тем сильнее было наказание. Она могла ударить головой об стол. Она могла бить по рукам. Иногда она трясла его, требуя, чтобы он понял, почему не может выучить материал.
Репетиторы молчали: Аяко платила им большие деньги, и они боялись возразить.
Мин Джун учился каждый день. Единственные перерывы у него были сон и время на обед. Из-за такого режима у него появилось истощение: он плохо спал, мало ел, у него постоянно болела голова. Няни говорили об этом Аяко, но она не слушала.
Лишь однажды, когда Мин Джун, сидя в саду с учебником, внезапно упал в обморок, Аяко на время смягчилась и разрешила немного отдохнуть. Приехал частный врач, осмотрел мальчика и сказал, что ему нужно как минимум неделя покоя. Он также заметил синяки на теле ребёнка.
Аяко ответила холодно:
— Вы же знаете, он ещё ребёнок, бегает по дому — может упасть.
Но все в доме знали правду: Мин Джун целыми днями сидел в комнате с репетиторами; ему не разрешали бегать и прыгать, иначе следовало суровое наказание.
Конечно, ребёнок не отдыхал неделю, ему дали лишь три дня. Правда, теперь у него появился час отдыха днём.
Мин Джун всё чаще думал о доме. Его маленькое сердце сжималось от тоски: он хотел к отцу, к привычным голосам, к теплу, которого здесь ему не давали.
Но однажды, тихо во время очередного занятия, он собрался было прошептать об этом бабушке. Аяко поймала его взгляд и подослала к себе с холодной улыбкой.
— Послушай внимательно, — сказала она, почти шёпотом, но в голосе не было ни тени доброты. — Если хоть слово донесёшь отцу — что я наказываю тебя, что ты хочешь домой — тебе будет очень плохо.
Он почувствовал, как от её слов холод пробрался в грудь. Аяко не стала объяснять, что именно будет «плохо»; угроза висела в воздухе достаточно тяжёлая, чтобы заглушить любую надежду.
Репетитор замер в дверях, няни опустили глаза. Никто не сделал и шага, чтобы защитить ребёнка.
Мин Джун боялся. Его маленький рот сжался от страха, и он проглотил слова, которые рвались наружу. С тех пор ему приходилось терпеть молча. Каждый раз, когда душа просила свободы или усталость давала о себе знать, он притворялся спокойным, скрывал синяки под одеждой, проглатывал стоны и удерживал слёзы. Он научился делать вид, что всё в порядке, потому что боялся последствий — не только телесных, но и тех, что грозила бы ему Аяко, если он осмелится пожаловаться.
Её методы становились всё жестче в другом смысле: она лишала его простых радостей, унижала при слугах, заставляла стоять долгими часами, отнимала игрушки и тепло. Она умела ломать волю не только ударами, но и постоянным контролем, холодными словами и немилосердным требованием быть «достойным наследником». Это доводило ребёнка до пустоты: он жил в страхе и молчал, потому что молчание было единственной гарантией от худшего.
На следующий день Аяко и Ки Хун решили взять Мин Джуна на важное мероприятие — приём, где должны были присутствовать влиятельные люди и родственники. Утром, ещё до завтрака, Аяко позвала внука в зал и холодно, без всякой жалости, распорядилась, как он должен вести себя весь день.
— Ты будешь спокойным, — сказала она коротко, поправляя воротничок его рубашки. — Никаких капризов, никаких вопросов. Если кто-то будет говорить — отвечай вежливо, смотри в глаза, не перебивай. Ни одной лишней эмоции. Понял?
Мин Джун кивнул. В её голосе не было просьбы, это было приговором. Она объяснила, куда смотреть, когда взрослые говорят, какую мимику оставить «достойной», и предупредила, что за малейшую неправильную реакцию последует наказание. Он слушал и старался запомнить каждое слово, потому что боялся провалов.
Няни помогли ему одеться.
Надели дорогой костюм.
Уложили волосы.
На выходе Аяко провела ладонью по его волосам, словно устраняя беспорядок, и прошептала ещё раз: «Веди себя как положено». За дверью она взяла его за руку — не для нежности, а чтобы контролировать шаги и не дать ему сделать что-то «неподобающее».
Через час они приехали на мероприятие.
И словно по щелчку пальцев Аяко изменилась.
Исчез холодный взгляд.
Исчез строгий голос.
На её лице появилась добрая улыбка.
Она взяла Мин Джуна за руку.
— Осторожно, дорогой.
Поправила ему волосы.
— Ты не устал?
Наклонилась к нему.
— Если захочешь пить — сразу скажи бабушке.
Мин Джун удивлённо посмотрел на неё.
Потому что дома она никогда так не разговаривала.
Гости сразу начали подходить к семье.
— Какой замечательный ребёнок.
— Так вырос.
— Очень похож на отца.
И тут Аяко буквально расцвела.
— Он очень старательный.
— Уже занимается несколькими языками.
— У него прекрасные результаты.
— Он очень умный мальчик.
Она постоянно держала руку у него на плече.
Поправляла волосы.
Улыбалась.
Спрашивала, не устал ли он.
Со стороны казалось, что это самая заботливая бабушка на свете.
Одна из женщин даже сказала:
— Госпожа Фудзивара, сразу видно, как сильно вы любите внука.
Аяко тепло улыбнулась.
— Конечно.
Он самое дорогое, что есть в нашей семье.
Мин Джун стоял рядом и молчал.
Потому что уже научился.
В какой-то момент Ки Хун посмотрел на внука.
И заметил странную вещь.
Когда гости подходили к Мин Джуну, мальчик улыбался.
Отвечал правильно.
Вёл себя идеально.
Но стоило взрослым отвернуться...
Улыбка сразу исчезала.
И на секунду Ки Хуну показалось, что пятилетний ребёнок выглядит слишком уставшим для своего возраста.
Слишком взрослым.
Слишком осторожным.
Но уже через мгновение Аяко снова начала рассказывать гостям, какой у неё замечательный внук.
И никто больше этого не заметил.
Мин Джун слышал эти слова и чувствовал, как вокруг него складывается другая жизнь — светлая и безопасная, но он понимал, что это спектакль. Каждую тёплую фразу за его спиной могла следовать сдержанная угроза, и это знание давило сильнее любой физической боли. Публика восхищалась; репетиторы гордились; Аяко ловко плела сеть восхищения и страха, умело скрывая жестокость за фасадом идеальной семьи.