Пока мы ещё верили.
Мать Бом Джуна, Фудзивара Аяко, с самого начала была против их брака. Для неё Ким Сон Хва не подходила их семье — не из богатой династии, без влияния и статуса. Она считала, что такая связь только ослабит будущее наследника.
Но Кан Бом Джун не собирался отступать. Его чувства к Сон Хве были слишком сильными, чтобы просто отказаться от неё. Он был готов отказаться от наследства, от имени семьи, от всего, что ему принадлежало — лишь бы остаться рядом с ней.
Его отец, Ки Хун, смотрел на это иначе. Он видел, насколько они искренни друг к другу, и не хотел, чтобы сын повторил его собственную судьбу — брак без любви, построенный на выгоде и долге. Поэтому он предложил дать им шанс: не разрушать их отношения сразу, а посмотреть, смогут ли они построить семью.
Аяко неохотно согласилась, решив "наблюдать", но не вмешиваться напрямую.
Прошло время.
В 19 лет Ким Сон Хва узнала, что беременна.
Сжимая тест в руках, она шла по коридору особняка, чтобы рассказать об этом Бом Джуну. Сердце билось так сильно, что казалось — оно опередит её слова. Но по дороге она встретила Ки Хуна.
— Что у тебя в руках? — спокойно спросил он.
Сон Хва на мгновение замерла, затем тихо ответила:
— Тест на беременность... я беременна.
Ки Хун ничего не сказал сразу. Он лишь коротко кивнул и молча повёл её в свой кабинет.
Там он открыл ящик стола, достал пачку денег и резко бросил её на поверхность.
— Сделай аборт, — холодно произнёс он. — Я сказал, что вы можете быть вместе, но это не значит, что ты должна сразу рожать наследника.
Он посмотрел на неё внимательно, с подозрением.
— Или ты всё-таки с ним из-за денег? Решила так быстро стать частью семьи?
Сон Хва побледнела, но не успела ничего ответить — дверь резко распахнулась.
В комнату вошёл Бом Джун.
Он увидел её лицо, деньги на столе, и сразу всё понял без слов. Подойдя ближе, он взял её за руку и твёрдо сказал:
— Она родит этого ребёнка. Это не обсуждается.
После этого он вывел Сон Хву из кабинета, не оглядываясь.
Как только дверь закрылась, она молча протянула ему тест.
Бом Джун застыл на секунду. А потом — впервые за долгое время — его лицо изменилось. Холодность исчезла. Он выглядел так, будто весь мир в один момент стал для него другим.
Он резко притянул её к себе, обнял так крепко, будто боялся, что её у него заберут.
— Это правда? — тихо спросил он.
И когда она кивнула, он закрыл глаза, не скрывая эмоций.
Он был счастлив.
По-настоящему.
После того дня в кабинете всё изменилось.
Кан Бом Джун больше не отпускал её руку так легко, как раньше. Теперь в каждом его движении появилось что-то новое — осторожность, защита, будто он боялся, что мир снова попытается забрать её у него.
Он не отходил далеко, когда она уставала. Он стал внимательнее смотреть на неё, чем на любые дела семьи.
Иногда он просто садился рядом и молчал, пока его пальцы касались её руки.
— Ты правда... счастлива? — однажды тихо спросил он.
Сон Хва улыбнулась.
— Да.
И этого ему было достаточно.
После новости о беременности их жизнь словно на короткое время стала другой.
Бом Джун впервые сам выбирал вещи для будущего ребёнка. Он настоял, чтобы комната была готова заранее, лично контролировал ремонт, цвет стен, безопасность каждого угла.
Сон Хва смеялась, наблюдая за этим.
— Ты слишком серьёзен, — говорила она.
— Это наш ребёнок, — спокойно отвечал он.
И в этих словах не было холодности. Только уверенность.
Они вместе выбирали маленькие вещи — одежду, игрушки, детали, которые казались незначительными, но создавали ощущение будущего.
Иногда вечером он осторожно прикладывал ладонь к её животу.
— Ты слышишь меня? — тихо спрашивал он, будто разговаривал с кем-то уже живым.
И впервые в его голосе звучало что-то мягкое, почти детское.
Однажды ночью, когда они лежали рядом, Сон Хва вдруг тихо сказала:
— Ты помнишь Исландию?
Он повернул голову к ней.
— Конечно.
— Мы правда поедем туда?
Бом Джун молчал секунду дольше обычного, а потом тихо ответил:
— После рождения ребёнка.
Он чуть сжал её руку.
— Теперь нас будет не двое.
И в этом обещании снова появилось то же самое чувство, что было в их юности — вера, что время у них есть.
Но мир вокруг не забывал, кто он есть.
Фудзивара Аяко больше не спорила открыто, но её молчание было холодным. В её взгляде всё чаще появлялось то, чего нельзя было назвать поддержкой.
В разговорах семьи всё чаще звучали слова о будущем, о наследии, о "правильных решениях".
И хотя никто не говорил прямо, Сон Хва чувствовала — её место здесь всё ещё не принято.
Бом Джун это замечал.
И каждый раз, когда он возвращался домой, он становился всё тише.
Но рядом с ней он всё ещё пытался улыбаться.
Дни шли медленно, но тревожно.
Сон Хва всё чаще уставала, но старалась не показывать этого. Бом Джун стал ещё более внимательным, почти не отходил от неё, будто чувствовал, что что-то приближается.
И всё же в один момент время будто остановилось.
Ночь была слишком тихой.
В доме не звучало ничего, кроме шагов врачей и сдержанных голосов. Бом Джун стоял за дверью, сжав руки так сильно, что костяшки побелели.
Он впервые не контролировал ничего.
И вдруг — тишина внутри сменилась первым детским криком.
Слабым, но живым.
Дверь открылась.
Врач посмотрел на него и коротко кивнул.
— У вас сын.
Бом Джун вошёл в комнату медленно.
Сон Хва лежала уставшая, но на губах у неё была лёгкая улыбка.
Он не сразу посмотрел на неё.
Сначала — на ребёнка.
Маленький. Настоящий. Живой.
Он сел рядом и впервые за долгое время не сказал ни слова.
Просто осторожно взял Сон Хву за руку.
— Ты справилась... — тихо сказал он.
Она слабо улыбнулась.
— Мы справились.
Он посмотрел на сына.
И в этот момент его лицо изменилось.
Все страхи, давление семьи, разговоры о наследии — всё будто на секунду исчезло.
— Как мы его назовём? — тихо спросила Сон Хва.
Бом Джун долго молчал.
Потом произнёс:
— Сын У.
Он не отводил взгляда от ребёнка.
И впервые за всю историю их жизни он выглядел не наследником семьи.
А просто отцом.
Но за дверью уже стояли люди семьи.
И разговоры, которые должны были начаться, были ещё впереди.