4
Вечерний парк тонул в густых синих сумерках. Старая детская площадка на окраине была пуста: скрипели на ветру пустые качели, а холодный октябрьский воздух заставлял прятать руки в карманы. Гриша приехал на двадцать минут раньше. Он мерил шагами дорожку, нервно кусая губы. Статус звезды, миллионы прослушиваний, толпы фанаток — всё это сейчас казалось декорациями к чужой, фальшивой жизни. Настоящая жизнь была здесь, на этих ободранных качелях, где пять лет назад он мог бы гулять со своей дочерью.
Артём остался в машине, понимая, что его присутствие только всё испортит. Он лишь коротко кивнул другу, когда тот выходил из салона.
Алина появилась бесшумно. Она вышла из-за деревьев, закутанная в длинное бежевое пальто, с растрёпанными ветром волосами. Без Маши она казалась меньше, хрупче, но в её осанке всё еще чувствовалась та сталь, которую она выковала за годы одиночества.
Она остановилась в трех метрах от него.
— Пять минут, Гриша, — сказала она вместо приветствия. Её голос был ровным, сухим, как осенний лист. — Мама ждёт меня через полчаса.
Гриша посмотрел на неё, и слова, которые он репетировал в машине, застряли в горле. Он видел перед собой девушку, которую любил когда-то так сильно, что испугался этой любви. Испугался ответственности, испугался, что она «заземлит» его мечты.
— У неё мои глаза, Алин, — хрипло произнес он. — Ира сказала... что её зовут Маша.
Алина горько усмехнулась, глядя в сторону пустых качелей.
— Маша. Мария Григорьевна. Хотя в свидетельстве о рождении в графе «отец» стоит прочерк. Я хотела, чтобы у неё было твоё имя, когда она родилась. Думала, может, ты опомнишься. Но ты записывал треки про то, как круто быть свободным.
— Я не знал, что ты решишь оставить ребёнка! — Гриша сделал шаг к ней, но она тут же отступила. — Когда мы расстались, ты сказала, что... что сама разберешься.
— А что я должна была сказать? Умолять тебя остаться? — Алина наконец посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде Гриша увидел бездну боли. — Ты сказал, что дети — это конец твоей жизни. Я просто дала тебе то, что ты просил. Свободу. Я разобралась. Сама. С Ирой. С бессонными ночами, с долгами за аренду, с первым словом «папа», которое она сказала, глядя на экран телевизора, когда там показывали твой клип.
Гриша почувствовал, как сердце сжимается в тиски.
— Она... она видела меня?
— Она видела «дядю из телевизора», — отрезала Алина. — Она не знает, кто ты. И я хочу, чтобы так и оставалось. Сегодня в центре был несчастный случай. Мы просто больше не будем там гулять.
— Алин, послушай, — Гриша заговорил быстро, пытаясь ухватиться за ускользающую нить. — Я богат. У меня есть всё. Я могу дать ей лучшее образование, дом, охрану. Тебе больше не нужно печь свои торты по ночам...
Алина вдруг рассмеялась. Этот смех был страшнее её крика.
— Ты серьезно думаешь, что всё можно купить? Где ты был, когда у неё была ветрянка? Где ты был, когда она в первый раз пошла? Ты хочешь купить место в её жизни сейчас, когда она уже стала личностью? Когда она уже умеет рассуждать и задавать вопросы?
— Я хочу быть отцом, — твердо сказал Гриша. — Я признаю её. Дам свою фамилию. Я... я люблю её, Алин. Я это понял, как только увидел эти зеленые глаза.
Алина подошла к нему вплотную. Её лицо было бледным, а глаза блестели от непролитых слёз.
— Ты любишь картинку, Гриша. Ты любишь своё отражение в ней. А отец — это не фамилия в паспорте. Это тот, кто держит за руку, когда страшно. Ей никогда не было страшно без тебя. Ей было страшно без меня.
Она развернулась, чтобы уйти.
— Алина, подожди! — Гриша схватил её за руку. — Пожалуйста. Не закрывай дверь. Я не прошу простить меня сейчас. Просто... дай мне шанс доказать, что я не тот сопляк, которым был в двадцать один.
Алина посмотрела на его руку, сжимающую её запястье, а потом на него.
— Ира говорит, что люди не меняются. Только маски. Маша завтра идет в цирк в двенадцать дня. Мы будем у входа.
Гриша затаил дыхание.
— Ты разрешишь мне прийти?
— Приходи, — тихо сказала она. — Но не как Og Buda. А как человек. Без камер, без охраны и без пафоса. Если ты хоть словом дашь ей понять, кто ты, или если опоздаешь хоть на минуту — ты её больше никогда не увидишь. Это не шанс для тебя, Гриша. Это шанс для неё — увидеть, что её «герой-полярник» хотя бы существует.
Алина вырвала руку и быстро пошла прочь. Гриша остался стоять под светом одинокого фонаря. Его трясло. Он достал телефон и написал Артёму: «Завтра в 12 цирк. Отмени всё. Студию, интервью — всё нахрен. Я иду на свидание со своей дочерью».
Продолжение следует...