Письма в Брюссель

– Изабелла, стой! – кричал я вдогонку отдалявшейся девушке, что даже не думала останавливаться.

Догнать ее не составило труда. От гнева я потянул ее за локоть и повернул к себе, на что она с криком ругнулась. Я был в ступоре от ее действий.

– Я, конечно, понимаю, что сейчас не самое лучшее время для морали и тому подобному...

– Пошел ты.

– Что?

– Оставь меня, вали к своим друзьям.

– Но...причем тут...

– Что причем?! Ты что, думаешь, я глупая?

– Я так не говорил.

– Но ты об этом подумал!

– Да не думал я об этом, ты что, с ума сошла?!

– Ты – слабак и трус, а еще, а еще, ты...

– Да, бл*ть, закрой свой рот!

И тут она влепила мне сильную пощечину, после которой у меня так сильно жгло на щеке, что я готов был заплакать от боли. Во мне проснулась ярость, дикая ярость. И если бы не правила этикета и уважения к женщине, то, клянусь Богом, она бы долго жалела о своих словах и действиях. Ее голубые глаза смотрели в мои с такой ненавистью, будто я убил всех ее близких, а она пришла мстить. Я мысленно представил, как хватаю ее за волосы и начинаю трясти, чтоб она кричала от боли, и самое ужасное, это то, что я на самом деле хотел причинить ей боль. Это было просто отвратительное чувство. Но вместо этого я притянул ее голову, обхватив ее руками и запустив пальцы в темные волосы, и стал целовать. Гнев постепенно стал утихать, и я прижал Изабеллу к себе.

Я не помню, как мы добрались до моей квартиры, но отчетливо помню сумерки. Мороз проникал в мою спальню, заставляя съежиться от холода и еще сильнее зарыться с головой в одеяло. Я проснулся от запаха табака. Вообще, у меня очень чуткий сон, и даже писк в далекой Сибири сможет меня разбудить.

Открыв глаза, я увидел Изабеллу у открытого окна. Она была обернута в одеяло, а между пальцами держала тонкую сигарету. Атмосфера была тихой и спокойной. Где-то издалека доносились звуки старой французской песни.

– Ты же не куришь, – произнес я, все еще лежа, свернувшись в одеяло.

Она даже не посмотрела в мою сторону. Все-таки, я никогда не смогу понять логику девушек. Они все – будто загадки, но понимаешь это слишком поздно. Девушка хочет от тебя чего-то, но не говорит, считая, что ты сам должен догадаться. Или игнорирует тебя, будто ты вовсе не существуешь. А потом – бац – и прыгает в твои объятия, словно ты – самое лучшее, что у нее было. И так снова и снова.

Но Изабелла все же снизошла до ответа, лениво повернув голову в мою сторону.

– Не курила.

– Что изменилось?

– Я.

Я приподнялся на локте и стал смотреть на нее. Вот она – живая Изабелла. Настоящая Изабелла. Без косметики, странных платьев и балеток, без волнистых волос, изящно лежащих на ее хрупких плечах, без дурацких линз. Растрепанная, свободная и пахнущая табаком и сном. Да, сном. Таким спокойным и долгим. Но сны не длятся вечно, как и этот день. Он уже подходит к концу; скоро раздастся противный звон поезда, зажгутся фонари города, и Рейн замерцает многочисленными огоньками, словно мерцающая в дорогом ресторане люстра. Скоро наступит ночь, а после – утро. И она уедет. Уедет в чужой город. Но...он чужой для меня, а Кельн – для нее. И я все понял. Изабелла чувствует себя чужой и одинокой здесь, в Кельне, и душа ее тянется к родным стенам на улице Сен-Венсан.

Я стянул с себя одеяло и вскочил с постели. Мое тело тут же покрылось мурашками от холода, но я ни за что бы не попросил ее закрыть окно. Изабелла дышала городом, музыкой, исходящей из французского ресторана за углом, дышала ветром и сумерками. Я не имел права нарушить ее покой.

Осторожными шагами я подошел к Изабелле, взял ее за запястье и, потянув его к своим губам, сделал затяжку с ее сигареты, которую она изящно держала между пальцами. Я почувствовал привкус железа, затем, облизнув губы, понял, что это кровь.

– Ты кусаешь губы?

Она пожала плечами. Казалось, что она измотана и утомлена, хотя я не мог понять, из-за чего. Взяв Изабеллу за подбородок, я приподнял ее голову так, чтобы лицо было направлено на меня. Ее губы были приоткрыты.

– Почему ты их кусаешь?

– Привычка, – ответила она, не отводя от меня глаза.

– Привычки на то и даны, чтобы от них избавляться, – сказал я, все так же изучая ее лицо.

– Уверен? – спросила она.

– Более чем, – это была ложь. С каждым словом я все меньше и меньше начинал верить в то, что говорю. Все будто было иллюзией, готовой в любой момент испариться. Я накрыл ее губы своими, пытаясь на всю жизнь запомнить их вкус. Но тут раздался шум поезда, который пулей врезался в наши уши. Я почувствовал, как уголки губ Изабеллы поползли вверх, и тоже улыбнулся.

– Не хочешь выпить чего-нибудь? – предложил я.

– Хочу, – ответила Изабелла, закручивая мою вьющуюся прядь пальцем.

– Ты бы сигарету для начала выбросила, иначе подожжешь мне волосы, – пошутил я.

– Не подожгу, – заверила она и, встав на носочки, быстро поцеловала меня в губы.

На улице было так же холодно. Изабелла сильнее прижалась к моей руке, пока мы шли вдоль улицы с ресторанами и всякого рода уютными кофейнями. Дорогу освещали высокие фонари с различными красивыми гравировками. Людей было довольно много.

– Хеннинг, – внезапно остановилась Изабелла.

– Что такое? Давай быстрее, мы замерзнем и умрем, превратившись в сосульки, а потом наши тела найдут в...

– Я хотела...просто сказать...

– Ну что? Говори!

– Ничего. Давай, быстрее, мне холодно, – с этими словами она снова взяла меня за руку и потянула в сторону ресторана в конце улицы.

Ресторан был просто огромный и светлый. Освещение буквально ослепляло глаза, заставляя щуриться, но через несколько секунд глаза к этому привыкли, и я смог осмотреть ресторан полностью. Огромная люстра свисала в центре, прямо над черным роялем, за которым сидел мужчина в отутюженном смокинге, цветы в высоких золотых вазах благоухали приятным ароматом, а обрамленные золотом лестницы заставляли забыть обо всем и перенестись в XVII век, во времена правления королей, во времена рыцарей, скачек и балов. Я направил взгляд на Изабеллу. В ее глазах сверкали огоньки, исходящие от люстры, губы застыли в восхищенной улыбке, не в состоянии произнести ни слова. К нам, наконец, подошел человек в белом переднике и любезно отклонился, будто он – хозяин, а мы с Изабеллой – почетные гости. Он помог снять Изабелле пальто, и она осталась в одном только платье. При выходе она не дала нормально посмотреть на себя, со скоростью света надев на себя верхнюю одежду, но сейчас я смог ее рассмотреть и, признаюсь, остался стоять в ступоре с открытым ртом. Синее платье оголяло ей плечи, а узкая талия подчеркивала фигуру. Ни одной стразы. Ни одной ленточки. Ни цветочка. Ни-че-го. Не платье ее украшало и делало прекрасной, а сама Изабелла. Я попытался представить других девушек в этом платье, но выходила каша. Даже такое простое платье сидело на Изабелле превосходно, создавая из нее принцессу. Изабелла идеально вливалась в эту атмосферу, и я невольно вспомнил, как называл ее сбежавшей принцессой в театре Брюсселя.

Официант указал нам на дальний столик в углу, и мы с Изабеллой направились к нему. Официант вернулся через минуту, но уже с бутылкой красного вина и меню.

– Вино за счет заведения, – заявляет он, затем поясняет, – Дочь хозяйки ресторана сегодня родила близняшек.

Изабелла хихикает.

– Удачно мы забрели сюда, – говорит она, когда официант отдаляется.

Налив в бокал вино, я протягиваю его Изабелле. При свечах вино кажется алой кровью, и мне на память приходят ее губы, которые она кусает до крови, и его привкус у себя на губах после затяжки.

Изабелла отпивает глоток, а затем и я тоже. В заведении играет приятная музыка, которая расслабляет.

Я намазываю на теплый хлеб ореховую пасту и протягиваю ее Изабелле, которая тут же выхватывает его и с жадностью поедает. Меня это забавляет.

– Так, что будем заказывать? – спрашиваю я, открывая меню.

– Да хоть черствый хлеб. Я с утра ничего не ела.

– Грех есть черствый хлеб в таком ресторане.

К нам снова подходит официант, только уже другой, который помоложе. Он высокий, взгляд неуверенный. На бейдже написано «Эрнс». Странное имя, да и сам он какой-то странный. Из-под белого фрака выглядывает зеленая рубашка. А на левом запястье красуется тату с надписью «Кэм Даллас», но надпись зачеркнута, словно Эрнс пожалел о тот, что написал это имя у себя на запястье. Вместо него снизу аккуратными буквами стоит имя «Аарон». Мне на ум приходит только одно: этот официант сначала встречался с неким Кэмом, а затем они расстались, и у него появился парень Аарон. Официант гей, что ли?! Отвлекшись от этих раздумий, я смотрю на Изабеллу в ожидании заказа, но она неуверенно пожимает плечами.

– Могу предложить салат со спаржей и копченым лососем, – говорит официант, что неотрывно глядит на меня. Я начинаю нервничать и почему-то представляю и свое имя на его запястье. Нервно сглотнув, я обращаюсь к Изабелле.

– Что скажешь? – спрашиваю я.

– Мне все равно, – смеется Изабелла.

Мы сидим в ожидании несколько минут, пока снова не подходит официант, который несет салат с торжественным видом. Натюрморт из розового лосося, зеленой спаржи и горчичного соуса. Выглядит очень аппетитно, и, словно соглашаясь, у меня урчит живот, предвкушая этот восхитительный вкус.

На смену салату приходит рыба в горшочке, затем – говядина по-бургундски. Вдоволь наевшись, мы наливаем себе еще вина. Все становится таким легким. Тяжесть дня медленно улетучивается. В глазах мутнеет.

– Vivre, alors qu'il est temps, – подпевает Изабелла, – Aimer, jusqu'à ce que vous vivez...

– Что?

– Песня, – отвечает она.

– Хочешь потанцуем? – предлагаю я, но она лишь отрицательно качает головой.

– Хеннинг, давай запишем этот момент, чтобы сохранить его навсегда.

– У меня нет камеры с собой, – разочарованно говорю я, шаря в карманах. Изабелла смеется звонким смехом.

– Нет. Мы запишем это сюда, – говорит она, стуча по своему виску, – В памяти.

Я улыбаюсь и наполняю ее бокал.

– Тебе нравится Кельн?

– Он каждый раз другой, – говорит она, – Как и ты. Вы с ним похожи.

– Не знаю, принять ли за комплимент то, что ты сравниваешь меня с городом, – усмехаюсь я.

– А тебе он нравится?

– Да, нравится, наверное. Я же живу здесь.

– А почему именно здесь? Ты же из Берлина, из столицы, но почему-то выбрал Кельн. Почему?

– Не знаю, Изабелла. Кельн стал родным для меня...

– Вот видишь. Вы с ним похожи, – качает она головой и откидывается на спинку стула.

– А ты похожа с Брюсселем, да?

– Нет, – отвечает Изабелла, – Я ни с чем не похожа.

– Нет, похожа.

– С чем же?

– Ну...ты похожа на рассвет, на росу. На солнце в летний день, а иногда – на снег. На звезды и вино, на море еще похожа, – я не даю себе отчет в словах, они сами вылетают изо рта, прежде, чем я успею подумать. Изабелла снова смеется.

– Таким ты мне нравишься больше, – говорит она.

– Пьяным?

– Нет, настоящим.

– Ну, чтобы стать настоящим, я должен выпить.

– Как это неправильно, – грустно говорит она, – Я даже смогла бы влюбиться в тебя, если бы ты всегда был таким.

Внезапно я трезвею.

– Правда?

Она снова смеется и качает головой, затем делает глоток и смотрит на пустой бокал. Я наливаю ей еще, но в то же время боюсь, что она сильно опьянеет.

– Я люблю тебя, – мне кажется, что эти слова произносит кто-то другой, но потом понимаю, что они исходят от меня, – Я люблю тебя, Изабелла.

Она смотрит на меня пьяными глазами и ленивой полуулыбкой. Ее веки обведены темными тенями, выделяя синие глаза.

– Я знаю, – говорит Изабелла.

– Как ты узнала? – удивленно спрашиваю я.

– Так ты же сказал только что.

– Но...

Она снова смеется.

– Давай выйдем. К реке, – предлагает она.

Я плачу за ужин и понимаю, что неделю должен питаться только сандвичами и добираться до работы на велике, но меня это мало волнует.

Изабелла надевает пальто, и мы выходим на улицу. Странно, но кажется, что уже не ноябрь, а весна. Мы не чувствуем холода, может, это из-за алкоголя, который греет нас изнутри.

– Что это? – спрашиваю я, кивком головы указывая на предмет в ее руке. Она поднимает руку и машет передо мной бутылкой вина.

– Там совсем немного осталось.

Мы ловим такси и едем к Рейну. Стало совсем темно, и людей не так много теперь. Изабелла смотрит в окно, за которым проносятся машины, дома, люди, фонари.

Рейн мирно несется под мостом. Ветра, к счастью, нет, и мы с Изабеллой опираемся о перила моста и устремляем взгляд в реку.

– За что? – внезапно спрашивает Изабелла, – За что ты меня любишь?

– Да за всё, – не задумываясь, отвечаю я.

– Нет, так не бывает.

– Бывает, еще как бывает! Нельзя любить за губы, за длинные ноги и грудь пятого размера.

– А за что можно? – не унимается она.

– За глаза, например.

– Ты полюбил меня за глаза? – смеется она.

– Частично. Но если бы ты продолжила носить эти линзы, то я бы даже не взглянул на тебя.

Она усмехается и слабо бьет меня по плечу.

– Ты бы даже не взглянул на меня, если бы я не сбила тебя на велике, ну, или не приютила бы у себя в Брюсселе.

– Тоже верно, – киваю я, затем, после минутного молчания, все же отвечаю, – Ладно, если хочешь знать, я влюбился в тебя еще в тот день, когда ты меня сбила, хоть я и не осознавал этого. Потом снова влюбился, когда увидел на автобусной стоянке. А потом еще раз, только уже в Театре Брюсселя. И так миллионы раз... Но полюбил я тебя совсем недавно, когда увидел, какой ты бываешь ночью, когда сбрасываешь с себя маску, когда спишь, когда плачешь, когда смеешься. Я люблю тебя за все это, наверное. И за то, что рядом с тобой мне не нужно вино, чтобы чувствовать себя настоящим. Ты знаешь, что ты прекрасная, знаешь?

Она медленно качает головой, сильнее сжимая в руках бутылку.

– Так знай, это говорю тебе я, Хеннинг Мэй. Ты – прекрасная. Ты – настоящая. Ты из тех людей, которые рыдают после каждого фильма, если даже он не грустный. Ты из тех людей, который не могут пройти мимо собаки, не накормив ее. И это еще не все. Еще много причин, но, наверное, я пожалею завтра, если скажу об этом тебе сейчас, потому что некоторые вещи нужно хранить в тайне. Но ты – единственный человек, который делает меня счастливым.

Наступает молчание, которое нарушает только плеск воды под нами. Я делаю глубокий глоток воздуха и, оторвав взгляд от Изабеллы, смотрю на сонный Рейн. Изабелла открывает бутылку вина и выливает содержимое в реку.

– Пей, любимая, – обращается она к реке, и по ее глазам текут слезы, – В этот волшебный вечер и ты имеешь право отдохнуть и побыть настоящей.

Квартира встречает нас приятным теплом. Ночь накрывает теплым одеялом, и я сразу же засыпаю, прижав к себе Изабеллу и вдыхая запах ее волос.

– Я не такая, Хеннинг, – говорит она мне, когда мои глаза уже слипаются, – Ты меня не знаешь.

Я чувствую влажные губы у себя на щеке и погружаюсь в сон. А утром, открыв глаза, не вижу ее рядом. Она ушла.