Письма в Брюссель

– Зеверин! Ты мне нужен, и это очень срочно! – с этими словами я влетел в дом своего друга, который был удивлен моему внезапному приходу.

– Ты что приперся? На часах восемь утра, и у меня сегодня выходной.

– Но это серьезное дело.

– Что может быть серьезнее снов с Тэйлор Свифт, которые ты, между прочим, прервал. Вали домой, придурок!

– Но послушай, – начал я, – Так, я не могу больше, вставай, и идем на пробежку.

– На пробежку? Что за черт? Ты за этим сюда пришел в такую рань? – Зеверин потер глаза и зевнул, затем, слава небесам, встал с постели и окинул меня испепеляющим взглядом.

– Да, но это еще не все. Я расскажу тебе все по дороге, давай, пошли.

Он два часа принимал душ, и я был уверен на сто процентов, что делает он так назло мне. Когда Зеверин соизволил выйти с ванной комнаты, на часах, висящих на стене прихожей, было десять утра. Я ругнулся и плюхнулся на диван под смех Зеверина, который поплелся на кухню, дабы приготовить для себя любимого завтрак. Что ж, чудно. Но, надо признать, справедливо – я нарушил его сон, и он за это мне отомстил. Правда, ни о какой пробежке не могло быть и речи, поскольку скоро обед.

– Ну, о чем ты хотел поговорить? – с этими словами Зеверин вышел из кухни, жуя тост и попивая при этом апельсиновый сок, – Если ты про сто баксов, которые я якобы тебе проиграл в карты, то можешь валить к чертям собачьим – нифига я не дам тебе! Если бы не Крис, который увел меня, я бы тебе показал, как правильно играть в покер, девочка.

–Какие сто баксов? – не поняв, спросил я, но затем до меня дошло, – Ах, ты про тот день? Черт бы тебя побрал, это было год назад, и я даже успел забыть об этом.

– В таком случае, какого черта ты тут?

– Короче, – я сделал глубокий вдох и посмотрел на друга, что терпеливо жевал во рту остатки тоста и глядел на меня своим ничего не выражающим взглядом, – Я не знаю, как быть с Изабеллой.

– Ну, я в этом деле шарю, – усмехнулся он, – Не знаешь, как эпично предложить ей отвязаться и свалить в Брюссель, ну, или откуда она взялась?

– Проблема в том, что я, как раз таки, хочу совсем другого...

– Стоп, не говори, что... Да, блин, ты влип! Я потерял тебя, друг, не-е-е-т!

– Черт возьми, Зеверин, не ори на всю глотку!

– Это крик моей души, понимаешь, а? Хочешь, чтобы тебя кинули, как Кристофера? А это, верь мудрецу, обязательно произойдет.

– Не делай выводов, я сам пока ни с чем не определился.

– Ну, вы с ней спали?

Я в недоумении уставился на него, нахмурив брови, но затем сдался:

– Ну, было дело, да.

– О, Святая Мария, занятия сексом – это половые отношения, и они никак не влияют на любовь. Я тогда каждую вторую люблю, мать твою. Будешь сок?

– Неужели твой мозг настолько милипизерный?! Или вместо него у тебя в голове черная дыра?!

– Ты что кричишь?!

– А то, что ты меня не понимаешь, твою мать! Я тут открываю душу, а тебя волнует чертов сок!

– Ладно, заткнись! – заорал он, да так, что, казалось, треснут стекла на окнах, – Это на самом деле для тебя важно?

Я мысленно представил, как разбиваю эту чертову стеклянную чашку с апельсиновым соком, ударив ее об голову Зеверина, как чашка разбивается на мелкие осколки, которые вонзаются в его череп.

– Знаешь что, пошел к черту! – сказал я.

Я вскочил с дурацкого дивана и вышел из дурацкого дома. Вообще, все у Зеверина было дурацким, потому что он сам был дураком. Я ненавидел его в этот момент.

– Ну и вали, девочка! – послышался его голос за спиной, на что я, не оборачиваясь, показал ему средний палец.

Быстрыми шагами я отдалялся от дома Зеверина, проклиная все на своем пути, даже Изабеллу, хотя она тут вообще не причем. Со мной всегда так – стоит кому-то испортить мне настроение, как я начинаю ненавидеть даже тех людей, которые не сделали мне ничего плохого. И я, конечно же, понимал, что Зеверин не великого ума человек, но, блин, чтоб настолько!

И только на полпути к своему дому, я понял, что забыл телефон у Зеверина. Что ж, это чудесно! Я развернулся и направился снова к Зеверину, ругаясь налево и направо, затем остановился и, уставившись на одиноко летающий черный пакет, громко рассмеялся, после чего продолжил свой путь.

– Я забыл...

– Телефон, да, знаю. Он на тумбочке.

Я молча взял телефон в руки и собрался было выйти, но тут голос моего придурковатого друга меня остановил.

– Да, блин, Хеннинг! Не будь ребенком, что ты в самом деле?!

Я закатил глаза и повернулся к нему лицом.

– Просто ты меня не понимаешь.

– Но это не повод сбегать, как пугливый баран, садись, я налью тебе сок. Так, давай расскажи мне все.

– Нечего рассказывать.

– В самом деле?

Желание рассказать Зеверину все, о чем я думал, внезапно пропало.

– Да, в самом деле.

– Послушай, если ты не говоришь со мной, потому что дуешься, то знай, что ты – малолетка.

– Я же сказал – я ничего к ней чувствую.

***

– Крис, – позвал я, открыв дверь музыкальной студии.

– Я тут!

Растрепанная голова Кристофера показалась с дивана, когда он, поскользнувшись, умудрился встать с него, к счастью, не упав. Под его глазами виднелись темные круги, кожа была бледной, и, нужно признать, выглядел он не очень.

На полу валялись бутылки из-под пива и пустые коробки пиццы.

– Что за чертовщина? – крикнул я, осмотрев всю жуткую обстановку, что творилась в некогда уютной студии, в которой мы с друзьями проводили вечера.

– О чем это ты? – воскликнул он, икнув, – Про студию, превратившуюся в приют мучений, или же про мою жизнь, которая стала адом?

– Чертов нытик.

Я поднял жалюзи и распахнул окна, пропустив в студию свежий воздух и лучи негреющего солнца. Да, надо бы тут прибрать и выбросить весь мусор. При взгляде на Криса у меня возникло желание выбросить и его, поскольку он в данный момент ничем не отличался от испорченной консервной банки.

– Ну что опять случилось с тобой? И когда ты в последний раз брился?

– О, оставь мою разлагающуюся душу прогнить в этой могиле, и сваливай!

Да, друзья у меня еще те кретины.

– Ты превратился в мешок с дерьмом, – констатировал я, рассмотрев его с ног до головы, – Ну и вонище тут!

– Говорю же, сваливай на все четыре стороны!

Я устало посмотрел на него и тяжело вздохнул. Какого черта вообще происходит?

– Ты, дохлая и вонючая тряпка! Когда ты, наконец, соберешься и возьмешь себя в руки?!

Послышались всхлипывания, и, да, я не ослышался, Кристофер и вправду плакал.

– Ну, все, прекрати.

– Это ужасно, просто ужасно...зачем все так происходит со мной?!

– Что произошло с тобой?

– Да все дело в наших отношениях с Кристиной. Я ее совсем перестал понимать.

– В чем конкретно дело?

– Она избегает меня. Не знаю, почему. Она никогда ничего не объясняет мне, и всегда делает все по-своему.

– Может, у нее дела? – предположил я.

– Да какие у нее могут быть дела?

– Любые. Ладно, вот, сколько вы не виделись?

– В последний раз я видел ее позавчера...

– Ты что, совсем уже помешался? Ты не видел ее всего лишь день.

– Да, но мне хочется видеть ее двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Это любовь, понимаешь?

– Нет, это сумасшедший фанатизм! Ты совсем свихнулся, окончательно спятил. Посмотри, что ты делаешь со своей жизнью. Да она же вообще катится ко всем чертям. Пора менять что-то. А вот Кристина молодец, она хоть чем-то занимается!

– Что ты прикажешь мне делать?

– Для начала, встань и помоги мне тут прибраться.

Кристофер соизволил подняться и врубил какую-то песню шестидесятых годов. Я направил на него убивающий взгляд, и он, закатив глаза, включил песни Imagine dragons. Ритмично и подпевая, мы метались из одного угла студии в другой, вытирая пыль, собирая мусор в мешки и поливая цветы. Через час-другой студия уже снова благоухала и светилась чистотой. Затем я окинул взглядом Криса и заставил его выйти из студии и направиться домой, чтобы принять душ.

– Добрый день, фрау Аннен. Как вы поживаете?

– Хеннинг, – она слащаво улыбнулась, и мне стало как-то противно. Вообще, есть люди, которые делятся на две категории: с улыбкой и без. Вообще, если тебе повезло с улыбкой, считай, что ты везунчик, – Да, я в порядке. Как родители?

– Неплохо, да...

Терпеть не мог разговаривать со старухами, хоть это и мама Криса, но все же. Они как начнут задавать вопросы про то, кто тебе нравится, и когда ты уже собираешься жениться, ну, или, в крайнем случае, какие у тебя цели в жизни, так и хочется заткнуть им рот. Но мама Кристофера была не в настроении и оставила меня в покое.

Пока я ждал Кристофера, что принимал душ, мне позвонили. Это была Изабелла.

– Да?

– Хеннинг, привет, – произнесла она тихим хрипловатым голосом, что у меня по спине пробежал холодок. Никто и никогда не произносил моего имени так, как она сейчас, и мне захотелось услышать это снова.

– Что? Я не слышу!

– Хеннинг? Теперь слышно? Подожди, я поднимусь в комнату мамы. Хеннинг? Хеннинг! Эй, Хеннинг!

Я тупо сидел и слушал, как она снова и снова произносит мое имя, и не мог вымолвить и слова.

– Хеннинг!

– Д-да?

– Наконец-то! Ты где?

– Я? Эм, ну...

И тут появилась фрау Аннен с подносом с чаем и печеньем.

– Малыш, идем скорее, пока горячий, – крикнула она своим звонким голосом, что Изабелла не могла не услышать.

Я тут же покрылся краской, что буквально жгла мое лицо.

– С кем ты там? Я...я не помешала? – голос Изабеллы стал еще тише.

– Ты? Что? Нет, нет, конечно. Ты у мамы?

– Да, я дома. Просто звонила сказать, что я завтра уезжаю. Хотела тебя увидеть перед отъездом, но если у тебя дела, – причем слово «дела» она подчеркнула интонацией, – я не стану мешать, развлекайся.

– Стой, ты не так поняла. Подожди, не клади трубку.

Я, зажав телефон в руках, смерил фрау Аннен взглядом, полным презрения, и вышел из дома на крыльцо.

– Ты слышишь меня?

– Слышу.

– Это она про чай, не про то, что ты подумала.

– А я ничего и не думала.

– Брось, – усмехнулся я.

– Знаешь, что?

– Что же?

Наступило молчание. Через телефон я слышал спокойное дыхание Изабеллы, и всеми силами жаждал прикоснуться к ней самой.

– Я скучаю.

– Я тоже. Безумно. Жди, я скоро буду.

Последний раз я видел ее вчера ночью, когда она поймала такси и помахала мне из окна машины своей тонкой и изящной рукой. Но я уже скучаю по ней. Ужасно скучаю.

Она словно наркотик для меня. Мне хочется постоянно чувствовать ее присутствие рядом, слышать ее смех, видеть ее улыбку. Мне хочется, чтобы она принадлежала только мне одному.

«...но мне хочется видеть ее двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Это любовь, понимаешь?...»