Последний?..

Утро началось хуже обычного.

Ёшка пришёл на обход с планшетом, но вместо привычного «доброе утро» он задержался у камеры Нансенсу, проверил пульс, потом подошёл к двери Курасана и Кнайфа и тихо сказал:

— Сегодня вылазка. Не обычная.

Курасан поднял бровь.

— А какая?

— Аз приказал. Вам нужно привести людей.

Тишина повисла в камере, как пыль.

— Кого? — спросил Кнайф.

— Не знаю. Он сказал, что засёк группу в здании бывшей поликлиники, в двух кварталах отсюда. Четыре человека. Ваша задача — вырубить их и притащить сюда.

Пшика, которая стояла у стенки соседней камеры, стукнула кулаком по бетону.

— Вы с ума сошли? Мы что, теперь охотники?

Ёшка опустил глаза.

— Я знаю. Но… — он посмотрел на Чашечку, которая сидела в углу и теребила край куртки. На её груди, под тканью, угадывался прямоугольник бомбы. — Вы же знаете, что будет, если вы откажетесь.

Курасан сжал челюсть.

— Знаем.

Ёшка ушёл. Кнайф повернулся к Курасану.

— Мы не будем этого делать.

— Будем, — тихо сказал Курасан. — У нас нет выбора.

— Есть! Всегда есть!

— Кнайф. — Курасан посмотрел на него. — Если мы откажемся, Аз активирует бомбу. Чашечка… — он не закончил, но Кнайф понял.

Кнайф отвернулся и ударил кулаком в стену. Раз. Два. Три. Костяшки побелели.

— Ненавижу это место, — прошептал он.

Стёрка, сидевшая в камере с Чашечкой, обняла девочку крепче и ничего не сказала. Чашечка прижалась к ней и тихо спросила:

— Это из-за меня, да?

— Нет, — ответила Стёрка. — Это из-за плохих людей. Не из-за тебя.

Но Чашечка видела, как Стёрка сжала губы, и знала, что это полуправда.

Вылазка началась в полдень. Их вывели из камер, на руки надели наручники, которые сняли только когда они вышли на улицу. Глаголь шёл позади, с автоматом, и не разговаривал. Аз остался на базе, но перед уходом он улыбнулся и помахал рукой:

— Удачной охоты, ребятки!

Курасан шёл первым. Бита на плече, глаза в землю. За ним — Кнайф, Стёрка, Замазыч, Пшика, Нансенсу. Чашечку оставили на базе, но бомбу с неё не сняли. Это было главное: пока они выполняли приказ, Чашечка жила. Стоило ослушаться — и всё.

Они шли молча. Пшика впервые не пела и не шутила. Нансенсу шла ровно, как всегда, но пальцы на левой руке чуть подрагивали. Замазыч молчал, а Стёрка время от времени оглядывалась назад, будто проверяя, что они ещё не дошли до точки невозврата.

Здание поликлиники стояло в конце улицы, с выбитыми окнами и заколоченными дверями. Курасан остановился у входа и повернулся к своим.

— Значит так. Заходим тихо. Кто бы там ни был — мы не знаем их, они не знают нас. Главное — вырубить быстро, без лишнего шума, и уйти.

— Ты говоришь это так, будто мы бандиты, — тихо сказал Кнайф.

— Мы и есть бандиты. Сейчас, — ответил Курасан. — По приказу.

Кнайф замолчал.

Они вошли внутрь. Здание пахло плесенью и старым линолеумом. На первом этаже было пусто, но по лестнице на второй вели свежие следы — грязь была примята, будто кто-то поднимался недавно.

Курасан поднял руку: «Тихо. Двигаемся».

На втором этаже, в дальнем крыле, из-за полуоткрытой двери пробивался тусклый свет. Курасан заглянул.

Там были четверо. Девушка с короткими волосами сидела у стены и точила нож о камень. Высокий парень в шлеме стоял у окна, сторожа. Ещё один, с тёмными волосами и цепким взглядом, тихо говорил что-то четвёртой — девушке, которая сидела, обхватив колени, и кивала.

Курасан узнал их. Не по именам, а по типу: такие же, как они. Выжившие. Те, кто нашёл друг друга и держался вместе. Те, кто, может быть, вчера сидел у костра и думал, что завтра будет лучше.

Он обернулся к своим. Пшика стояла бледная. Кнайф смотрел в пол. Стёрка сжала губы в тонкую линию. Замазыч тихо выдохнул. Нансенсу была невозмутима, но её рука, та, что дрожала утром, теперь сжимала рукоять ножа так, что побелели костяшки.

— Я не могу, — прошептала Пшика.

— Должна, — ответил Курасан. — Или Чашечка…

— Я знаю! — Пшика зажмурилась. — Знаю!

Они переглянулись. Никто не хотел этого делать. Но бомба на Чашечке тикала в их головах громче, чем совесть.

Курасан кивнул.

Нансенсу двинулась первой. Она бесшумно скользнула вдоль стены и зашла со стороны окна. Стёрка и Замазыч пошли через дверь. Кнайф и Пшика — с другой стороны коридора. Курасан остался последним, прикрывая.

Первым заметил Бутылыч. Он обернулся, увидел Нансенсу и успел сказать:

— Кто…?!

Но не успел договорить. Стёрка ударила его по затылку рукоятью пистолета — аккуратно, но сильно. Бутылыч осел, шлем загремел о пол.

Брялок вскочила с ножом, но Пшика выбила его из рук одним точным движением. Брялок попыталась вцепиться ей в волосы, но Пшика была сильнее и выше: она обхватила её и прижала к стене.

— Не бей её сильно! — крикнул Кнайф Курасану.

— Я знаю! — ответил тот.

Пикчер бросился к Лампчке, закрывая её собой, но Нансенсу уже была рядом. Она не стала бить — просто надавила на точку за ухом, и Пикчер обмяк, как кукла.

Но за секунду до того, как его глаза закатились, он увидел Кнайфа.

Того, кто стоял в коридоре с верёвкой в руках и смотрел в пол, потому что не мог смотреть на то, что они делали. Серые волосы, серые глаза, тонкие запястья, хрупкая фигура.

Пикчер узнал его мгновенно.

Кровь застучала в ушах. Мир сузился до одного лица. Того самого лица, которое он последний раз видел в лаборатории в лесу, когда всё рушилось и он бежал, не оглядываясь, потому что знал — знал наверняка — что он не выживет. Что он всё устроил так, чтобы никто не выжил.

А он выжил.

Кнайф стоял в трёх метрах от него, живой, настоящий, и не узнавал. Смотрел сквозь него, мимо него, как будто Пикчера не существовало. Как будто того, что между ними было, тоже не существовало.

Потом темнота забрала Пикчера, и последнее, что он увидел — Кнайф, который подошёл к Лампчке, зажал ей рот ладонью и тихо сказал:

— Тише. Мы не хотим вас убивать. Пожалуйста, не кричи, тут рядом заражённые.

Лампчка смотрела на Кнайфа снизу вверх глазами, полными слёз, и тоже не узнала. Не потому что забыла — а потому что не ожидала увидеть его здесь. Не здесь. Не таким.

Кнайф не узнал ни её, ни Пикчера. Может, потому что они изменились. Может, потому что он изменился. А может, потому что та часть его памяти, где они были вместе — он, она, Пикчер и Клеви — была заперта так глубоко, что он сам не мог до неё дотянуться.

Лампчка замерла, глаза у неё были огромные, мокрые от слёз. Она смотрела на Кнайфа и видела не врага, а такого же напуганного парня, который делает то, что не хочет делать.

— Прости, — прошептал Кнайф. — Прости, пожалуйста.

Пшика держала Брялок, которая вырывалась и шипела:

— Вы кто?! Отпустите! Отпустите, твари!

— Мы такие же, как вы, — тихо сказала Пшика. — Поверь, мы бы не стали этого делать, если бы могли не делать.

Брялок замерла и посмотрела ей в глаза. И что-то в взгляде Пшики — усталость, боль, стыд — заставило её перестать вырываться.

— Что вам от нас нужно? — спросила Брялок.

— Ничего, — ответила Пшика. — Но нам пришлось вас забрать.

Четверо были связаны. Бутылыч пришёл в себя первым и тихо выругался, но не дёрнулся: шлем был снят, а голова гудела от удара. Пикчер лежал с закрытыми глазами, но дышал ровно. Лампчка тихо плакала. Брялок молчала и смотрела в потолок.

Курасан стоял у двери и не поворачивался к ним. Он не мог. Ему было стыдно, и это чувство было хуже любого удара.

— Пошли, — сказал Глаголь из коридора. — Хватит тут стоять.

Обратный путь был тяжелее. Они несли связанных, и каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Бутылыча вели под руки — он еле переступал, голова кружилась. Пикчер шёл сам, но молчал. Лампчка шла последней и тихо всхлипывала. Брялок шла ровно, но по её лицу было видно, что она считает повороты, запоминает маршрут, ищет выход.

Пикчер шёл между Бутылычем и Брялок и не поднимал глаз. Но он не считал повороты. Он следил за Кнайфом.

Кнайф шёл позади всех, опустив голову, и не видел, как Пикчер украдкой смотрит на него. Не с ненавистью. Не с удивлением. С чем-то, чему Пикчер сам не мог подобрать название. Может, с расчётом. Может, с чем-то похожим на страх — но не страх перед Кнайфом, а страх перед тем, что Кнайф может вспомнить.

Пикчер молчал. Он не сказал Брялок. Не сказал Бутылычу. Не сказал Лампчке, хотя Лампчка была рядом и тоже не узнала Кнайфа. Он молчал, потому что ещё не понимал, что делать с этой информацией. Кнайф был здесь. Живой. Рядом. И не помнил его.

Пикчер сжал челюсть и продолжил идти.

Кнайф шёл позади всех и не поднимал глаз. Пшика молчала. Стёрка тихо говорила Замазычу:

— Мы не должны были это делать.

— Я знаю, — отвечал Замазыч. — Но мы бы не простили себе, если бы Чашечка…

Стёрка не ответила.

Когда они подошли к базе, Глаголь открыл ворота и кивнул. Аз ждал у входа, прислонившись к стене. Увидев четверых, он хлопнул в ладоши.

— О, какие гости! Четверо за раз — это рекорд! — Он подошёл ближе и заглянул в лицо Брялок. — Ну привет, дорогая. Добро пожаловать в ад.

Брялок плюнула ему под ноги. Аз засмеялся.

— О, характер! Это хорошо. Это очень хорошо. Краткий будет доволен.

Их провели по коридорам и кинули в камеру напротив той, где сидели Курасан и Кнайф. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. Тишина.

Сначала никто не говорил.

Брялок сидела у стены и молчала. Бутылыч потрогал шишку на затылке и поморщился. Лампчка прижалась к Пикчеру и перестала плакать, но не перестала дрожать.

Пикчер сидел у стены и молчал. Но его глаза медленно, внимательно обвели камеру напротив. Курасан сидел на полу, обняв колени. Кнайф — в углу, отвернувшись к стене. Серые волосы, серые глаза, тонкие запястья.

Пикчер смотрел на него и думал.

Ты должен был умереть. Я всё устроил так, чтобы ты умер. Чтобы вы умерели. А ты здесь. Живой. И не помнишь меня.

Он отвёл взгляд, когда Кнайф шевельнулся. Сердце стучало ровно — Пикчер умел контролировать свои реакции, — но где-то под рёбрами что-то сжималось. Не страх. Скорее — понимание того, что ситуация стала сложнее, чем он рассчитывал.

Ладно. Пока — молчу. Посмотрим, к чему это приведёт.

Напротив, через коридор, Курасан первым не выдержал. Он подошёл к прутьям камеры и тихо сказал:

— Эй.

Брялок подняла голову.

— Чего тебе?

— Я… знаю, что вы нас ненавидите. И правильно делаете. Но я должен вам кое-что рассказать. Чтобы вы понимали, где находитесь.

Брялок молчала. Бутылыч посмотрел на него исподлобья. Пикчер не шевельнулся, но слушал. Каждое слово.

— Нас сюда привезли так же, как вас. Мы тоже выживали, тоже держались вместе. Нас поймали, вырубили и кинули в камеры. Мы здесь уже… — Курасан задумался. — Давно.

— И что? — процедил Бутылыч. — Теперь вы работаете на них?

— Нет, — ответил Кнайф из соседней камеры. Его голос был тихим и хриплым. — Мы не работаем на них. Мы выполняем приказы, потому что у них… — он замолчал.

Пикчер чуть приподнял голову. Голос. Этот голос. Он знал этот голос — тихий, чуть надломленный, с хрипотцой, которая появлялась, когда Кнайф нервничал. Пикчер слышал его сотни раз: у костра, в темноте, когда Кнайф рассказывал что-то смешное и сам же первый смеялся. Тогда его голос был другим. Легче. Сейчас в нём не осталось лёгкости.

— У них что? — спросила Лампчка, подняв мокрые глаза.

Кнайф сглотнул.

— У них бомба. На ребёнке.

Тишина стала другой. Тяжелее.

— Что? — переспросил Бутылыч.

— На девочке, которая живёт с нами. Ей… она совсем маленькая. На ней бомба. Если мы ослушаемся, они её взорвут. Мы не могли отказаться. Не потому что нам плевать на вас, а потому что если бы мы отказались, она бы…

Кнайф не закончил. Он отвернулся и сел на пол, обняв колени.

Лампчка тихо спросила:

— Он всегда такой?

Бутылыч непонимающе посмотрел на неё.

— Что?

— Такой… сломанный, — Лампчка смотрела на Кнайфа через прутья. Она не узнавала его. Для неё он был просто напуганным парнем, который apologizes своим пленникам. — Он всегда извиняется?

— Он не сломанный, — сказал Курасан. — Он просто не умеет быть жестоким. Хотя жизнь заставляет.

Лампчка опустила глаза. Пикчер рядом с ней едва заметно сжал кулак. Он слышал каждое слово. И каждое слово ложилось на него, как ещё один камень в стену, которую он строил между собой и правдой.

Она не узнаёт его. Бутылыч не узнаёт. Брялок — тем более. Только я знаю. И пока это моё преимущество.

Пшика подошла к прутьям своей камеры.

— Послушайте. Меня зовут Пшика. Мне двадцать шесть, и я тоже думала, что это дурной сон. Это не сон. Это реальность. И чтобы выжить здесь, нужно знать правила.

Брялок подняла голову.

— Правила? Какие правила у тюрьмы?

— Это не просто тюрьма, — сказала Нансенсу. Её голос был ровным, холодным. — Это лаборатория. Тут проводят эксперименты. На нас.

Лампчка вжалась в Пикчера. Он обнял её, но сам не отрывал взгляда от Кнайфа.

— Эксперименты? Что значит — на нас? — спросила Лампчка.

— Краткий, — пояснил Курасан. — Главный хост в зоне испытаний. Он ставит опыты, делает инъекции, проверяет, что вы выдержите. Он не злой сам по себе, но… он безжалостный. Если ты для него не представляешь интереса — он тебя не тронет. Если представляешь — будет тестировать, пока не получит результат.

— А кто ещё тут? — спросил Бутылыч.

— Аз, — сплюнул Кнайф. — Ублюдок, который ловит людей ради веселья.

— Бука, — продолжила Стёрка. — Приходит и уходит. Молчаливый.

— Глаголь, — добавил Замазыч. — Охранник. Стоит у двери и следит, чтобы никто не дёргался.

— Чепик и Ведя, — сказала Пшика. — Они приносят еду. Чепик… он нормальный, насколько тут это возможно.

— И Ёшка, — тихо добавил Курасан.

— Кто такой Ёшка? — спросила Брялок.

— Со-хост по испытаниям, — ответил Кнайф. — Но он… он единственный, кто о нас заботится. Приносит воду, обрабатывает раны, даёт конфеты Чашечке. Он не такой, как остальные.

— И ещё Краткий, — сказал Курасан. — С малиновыми волосами и козьими зрачками. Он главнее всех, кроме Аза. Он умный и опасный. Но рядом с Ёшкой он другой. Мягче. Не бьёт детей. Иногда даже слушает.

Лампчка тихо спросила:

— А ребёнок? С бомбой? Как её зовут?

— Чашечка, — ответила Стёрка из соседней камеры. — Ей… она ещё маленькая. Она не виновата, что нас заставили вас поймать. Она вообще ни в чём не виновата.

Брялок долго молчала. Потом посмотрела на Бутылыча. Тот кивнул, будто соглашаясь с тем, что ещё не было сказано. Потом она повернулась к Курасану.

— Вы извинились?

Курасан опустил глаза.

— Да.

— Это мало. Но это лучше, чем ничего.

Пикчер поднял голову и впервые с момента поимки заговорил:

— Значит, нас будут использовать так же, как вас. Как приманку, как охотников, как подопытных.

Он говорил ровно, без эмоций. Курасан смотрел на него и пытался понять, почему этот парень кажется ему знакомым. Но не мог. Что-то в чертах лица, в посадке глаз, в том, как он сжимал челюсть, — будто Пикчер был ответом на вопрос, который Курасан никогда не задавал.

— Да, — ответил Курасан. — Именно так.

Пикчер кивнул. И посмотрел не на Курасана, а за его плечо — туда, где в углу соседней камеры сидел Кнайф, обняв колени и уткнувшись лицом в руки.

Их взгляды не встретились. Кнайф не поднимал головы. Пикчер смотрел на него секунду, две, три — достаточно, чтобы Брялок, сидевшая рядом, заметила.

— Что? — тихо спросила она, наклонившись к нему.

— Ничего, — ответил Пикчер и отвернулся. — Просто смотрю.

Брялок прищурилась, но не стала давить. Она знала Пикчера достаточно, чтобы понимать: если он говорит «ничего», значит, что-то есть. Но сейчас не время.

Пикчер повернулся к Лампчке и обнял её крепче. Она прижалась к нему и тихо спросила:

— Что нам делать?

— То, что всегда, — ответил Пикчер. — Выживать.

Но за этими словами пряталось совсем другое: Я уже выбирался из хуже. Я выберусь снова. Просто теперь мне нужно решить, что делать с тем, кто должен был умереть, но не умер.

— Я уже выбирался из хуже, — сказал он громче, и впервые с момента поимки посмотрел прямо в глаза Курасану. — И выберусь снова. Просто нужно знать, где слабые места.

Лампчка посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то, чего не было раньше — не страх, не надежда, а расчёт. Будто она вдруг поняла, что рядом с ней не просто защитник, а человек, который умеет выживать не только телом, но и головой.

Бутылыч хмыкнул.

— Ну, раз все познакомились… может, хоть еды дадут?

Через час Ёшка пришёл с подносом. Он увидел новых пленников и замер на секунду. Потом поставил еду, проверил, нет ли у кого ран, и тихо сказал Брялок:

— Это ненадолго. Обещаю.

Брялок посмотрела на него.

— Ты тоже здесь заложник?

Ёшка не ответил. Только улыбнулся — грустно, коротко — и ушёл.

Бутылыч посмотрел ему вслед.

— Странный тут доктор.

— Он не доктор, — сказал Курасан. — Он просто хороший человек в плохом месте.

— А бывает хорошее в плохом? — тихо спросила Лампчка.

— Бывает, — ответила Пшика из-за стены. — Просто его надо искать.

Пикчер молчал. Он сидел у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в потолок. Снаружи он был спокоен. Внутри — нет.

Кнайф. Живой. Не помнит. Пока не помнит. Но память — странная штука. Она может вернуться в любой момент. И когда вернётся — он будет знать, что я сделал. И тогда…

Пикчер закрыл глаза.

Спокойно. Всё под контролем. Я контролирую ситуацию. Я всегда контролирую ситуацию.

Где-то в глубине его головы тихий голос шептал: А если нет?

Он не ответил.

Когда в коридоре стихли шаги Ёшки и свет из окна погас, Пикчер открыл глаза. Бутылыч уже спал, прислонившись к стене. Брялок дремала сидя, положив голову на колени. Лампчка сопела рядом, прижавшись к его плечу.

Напротив, в камере Курасана и Кнайфа, было тихо. Курасан спал на полу, раскинув руки. А Кнайф…

Кнайф не спал. Он лежал на боку, лицом к стене, и Пикчер видел, как его плечи чуть вздрагивали. Он плакал. Тихо, беззвучно, как умеют плакать те, кто не хочет, чтобы кто-нибудь знал.

Пикчер смотрел на это и не чувствовал ничего. Или чувствовал, но не позволял себе назвать это чувство. Вместо этого он закрыл глаза, положил руку на плечо Лампчки и прошептал так тихо, что никто не услышал:

— Спи. Я придумаю, что делать.

С тобой. С ними. И с ним. Дни на базе текли одинаково: серые стены, тусклый свет ламп, шаги охраны в коридоре, редкие раздачи еды, когда Чепик ставил подносы и смотрел куда-то мимо, будто боялся встретиться взглядом. Но для Лампчки этот ритм начал давать трещины.

Она всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на стены, не на Бутылыча, который считал каждый шаг Глаголя, не на Брялок, которая тихо шептала себе под нос маршруты побега. Она смотрела на камеру напротив. На Кнайфа.

Он почти не поднимал головы. Сидел в углу, иногда теребил край рукава — так, будто пытался отодрать невидимую нитку. И в этом движении было что-то… знакомое.

Как будто она уже видела это. Много раз. В другой жизни — до базы, до бомб, до камер. В той жизни, где они сидели у костра из старых досок, где дым ел глаза, а Кнайф всё равно улыбался и говорил: «Ещё чуть-чуть, и мы найдём место, где тихо».

Лампчка не помнила лица. Не помнила имени. Но она помнила этот жест. И ещё — как он шептал, что нельзя паниковать, даже если страшно. Даже если хочется кричать. «Тише, — говорил он тогда. — Тише, мы выберемся».

И сейчас он говорил почти то же самое. Не ей, конечно. Он вообще почти ни с кем не говорил. Но однажды, когда Брялок слишком громко ругалась на Глаголя, Кнайф тихо, но отчётливо бросил:

— Не надо. Это только хуже сделает.

Голос. Этот голос.

Лампчка замерла.

Брялок посмотрела на неё.

— Ты чего?

— Ничего, — быстро ответила Лампчка. — Просто… показалось.

Но это не было «показалось». Это было узнавание. Как будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате, и на долю секунды она увидела силуэт, который тут же снова растворился в темноте.

Пикчер видел всё. Видел, как Лампчка замирает, когда Кнайф говорит. Видел, как она чуть наклоняет голову, будто прислушивается не к словам, а к чему-то за ними. Видел, как её пальцы сжимаются в кулаки, когда он делает тот самый жест — теребит рукав.

И с каждым таким моментом внутри Пикчера что-то сжималось. Не от страха. От расчёта, который начинал трещать по швам.

Она вспоминает. Не всё. Но что-то. Достаточно, чтобы начать складывать кусочки. Достаточно, чтобы однажды сложить их в моё имя.

Он старался не смотреть на Кнайфа дольше секунды. Старался держать лицо ровным, голос спокойным, движения привычными. Но внутри у него крутился один и тот же вопрос: А если Клеви тоже жив?

Клеви. Тот самый напарник Кнайфа, с которым они держались вместе, как две стороны одного лезвия. Пикчер помнил, как всё устроил: зомби, выходы, время. Он был уверен, что никто не уйдёт. Ни Кнайф, ни Клеви. Он всё просчитал.

А Кнайф выжил.

Если выжил Кнайф — мог выжить и Клеви.

И если Лампчка узнает, что Клеви жив… а потом поймёт, что рядом с ней всё это время был не просто незнакомец, а тот, кто поджёг их прошлое…

Тогда его план рухнет. Не частями. Окончательно.

Пикчер сидел у стены и смотрел на Лампчку. Она снова смотрела на Кнайфа. И в её глазах было не просто любопытство. В них было ожидание. Как будто она ждала, что он скажет что-то такое, что всё поставит на место.

Не говори, — мысленно просил Пикчер. — Не вспоминай. Не надо.

Пикчер почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он не шевелился. Не смотрел ни на Лампчку, ни на Кнайфа. Он смотрел в пол. Но слышал всё.

— Не думай об этом, — сказал он. — Тут все говорят похоже. Тут все выживают похоже.

— Нет, — тихо ответила Лампчка. — Это не похоже. Это… как будто я слышу голос из сна. И если я буду слушать его достаточно долго, я вспомню всё.

Пикчер сжал зубы.

Пожалуйста, не вспоминай.

Он не сказал этого вслух. Вместо этого он положил руку ей на плечо.

— Давай думать о том, как выбраться отсюда. О том, что мы можем сделать сейчас.

Лампчка посмотрела на него. В её глазах была усталость. Но в этой усталости было и упрямство.

— Я вспомню, — сказала она. — Рано или поздно я вспомню.

Пикчер кивнул. Он не мог спорить. Он мог только надеяться, что «поздно» наступит после того, как они выберутся.

Тем временем Кнайф сидел в своей камере и смотрел в стену. Слова Лампчки царапали его изнутри, как что-то острое, что никак не получалось вытащить.

«Будто мы уже выживали вместе».

Он знал, что это правда. Он чувствовал это. Но не мог вспомнить. Не лицо, не имена, не места. Только ощущение: холод, дым, чей-то голос, который шепчет: «Держись рядом».

Курасан сел рядом с ним.

— Ты в порядке?

Кнайф кивнул. Но это был не настоящий кивок. Это был жест, чтобы не говорить.

— Она что-то вспомнила, — тихо сказал Курасан. — Или почти вспомнила.

— Я не хочу, чтобы она вспоминала, — вдруг сказал Кнайф. Голос у него был хриплым. — Если она вспомнит, ей будет хуже.

Курасан посмотрел на него внимательно.

— Почему?

Кнайф не ответил. Потому что сам не знал. Просто знал, что вспоминать — больно. И что если Лампчка вспомнит, она увидит не только хорошее. Она увидит и то, что было после.

Ночью Пикчер не спал. Он лежал с открытыми глазами и считал секунды между шагами охраны. И думал о Клеви.

Если он жив. Если он где-то здесь. Если Лампчка увидит его и поймёт…

Он закрыл глаза.

Я всё ещё контролирую ситуацию. Пока контролирую.

Но в этот раз он не был уверен.

Потому что контроль — это когда ты знаешь, что помнят другие. А сейчас он не знал. И эта неизвестность была страшнее любого плана.