Последний?..

База контрабандистов жила по своему распорядку, и этот распорядок не зависел от того, хотел ты спать или нет.

Краткий просыпался в пять тридцать. Всегда в пять тридцать, без будильника, будто внутри него был встроенный механизм, который не давал ни одной лишней минуты. Он садился на раскладном диване, потирал переносицу и несколько секунд просто сидел с закрытыми глазами. Это была единственная минута в его дне, когда он позволял себе быть не Кратким, а просто уставшим человеком.

Потом он вставал, надевал лабораторный халат, проверял карманы: ручка, блокнот, ключ-карта, запасные перчатки. Всё на месте. Он проводил рукой по волосам, стягивал их в хвост, поправлял берет и выходил из комнаты.

Ёшка всегда спал. Краткий открывал дверь в их комнату и на секунду задерживался в проёме. Ёшка лежал, свернувшись в клубок, натянув одеяло до подбородка. Худи Краткого, которое Ёшка давно присвоил себе как пижамную куртку, было надето поверх футболки. Одна нога торчала из-под одеяла, потому что Ёшка всегда раскрывался во сне.

Краткий подошёл, поправил одеяло и аккуратно убрал ногу обратно под ткань. Потом слегка тряхнул его за плечо.

— Подъём. Пять тридцать пять.

Ёшка промычал что-то невнятное и натянул одеяло на голову.

— Ёш. Пять тридцать пять. У тебя утренний обход через полчаса.

— Ммф… пять минуточек…

— Ты каждый день говоришь «пять минуточек». А потом опаздываешь на десять.

Ёшка высунул нос из-под одеяла. Его сиреневые волосы торчали в разные стороны, а глаза щурились от света в коридоре.

— Доброе утро, — пробурчал он.

— Доброе, — кивнул Краткий и вышел.

Это был их каждодневный ритуал. Краткий будил, Ёшка канючил пять минуточек, Краткий ждал. Через десять минут Ёшка появлялся на кухне, уже в халате, но с бейджиком «со-хост по испытаниям», который болтался на груди, потому что Ёшка всегда забывал его ровно прицеплять.

Кухня на базе была не кухней, а скорее складом с микроволновкой и электрической плитой. Но Краткий каждое утро грел воду и заваривал чай. Два стакана: один себе — чёрный, без сахара, второй Ёшке — с тремя ложками сахара, потому что Ёшка считал, что если чай не сладкий, то «зачем он вообще нужен».

Ёшка приходил, садился за стол, обхватывал стакан обеими руками и дул на него, хотя чай уже не был горячим. Просто привык.

— Что сегодня? — спрашивал Ёшка, зевая.

— Утренний обход заложников. Проверка состояния, замеры пульса. Потом у меня эксперимент с новой сывороткой, ты assist. После обеда — вылазка, я тебя не беру, остаёшься на наблюдении за камерами. Вечером — отчёты.

Ёшка кивал, делая маленький глоток. Потом тихо добавлял:

— Кнайфу вчера не давали воду. Глаголь забрал бутылку.

Краткий не ответил. Но Ёшка заметил, что он чуть сжал стакан.

— Я отнесу ему, — быстро сказал Ёшка. — Скажу, что это медицинская необходимость. Обезвоживание может исказить результаты.

Краткий медленно поднял бровь.

— Ты сейчас пытался обосновать заботу научными терминами?

— Ну… да? — Ёшка улыбнулся так невинно, что Краткий не смог сдержать короткий выдох, похожий на усмешку.

— Ладно. Обоснование принято. Неси воду. Но не больше одной бутылки, иначе Аз заметит и будет вопросы.

Ёшка кивнул, допил чай и пошел переодеваться.

Утренний обход начинался в шесть. Ёшка шёл первым, потому что заложники меньше напрягались, когда в дверях появлялся он, а не Краткий.

Он заходил в каждую камеру с планшетом, на котором была анкета: пульс, температура, жалобы, видимые повреждения. Но кроме планшета у него всегда было два кармана халата: в левом — бинты и вата, в правом — маленькие конфеты-карамельки, которые он таскал с кухни и раздавал тихо, когда рядом не было Глаголя.

Первой всегда была камера Нансенсу. Она сидела у стены и смотрела на Ёшку без выражения. Ёшка знал, что она его не ненавидит, но и не доверяет. Он не обижался.

— Доброе утро. Пульс, температура. Есть жалобы?

— Нет, — отвечала Нансенсу ровно.

Ёшка измерял пульс, записывал цифры. Потом, как будто невзначай, ставил рядом с ней стакан воды.

— Это медицинская норма, — говорил он.

Нансенсу не отвечала, но воду брала.

Дальше — Стёрка и Замазыч. Стёрка всегда пыталась заговорить, не потому что ей было интересно, а потому что надеялась выведать что-нибудь полезное.

— А сегодня вылазка будет? — спрашивала она.

— Не знаю, — честно отвечал Ёшка. — Мне не говорят всё.

Замазыч молчал, но когда Ёшка проверял его руку, где был синяк от вчерашнего удара Буки, тихо говорил «спасибо». Ёшка кивал и незаметно подкладывал ему ватку с мазью.

Камера Курасана и Кнайфа. Курасан всегда встречал Ёшку широкой улыбкой, будто не в плену, а в гостях.

— О, наш любимый доктор! Что сегодня, укол или просто поиздеваешься?

— Просто пульс, — Ёшка улыбался. — Но если будешь дёргаться, будет и укол.

— Я паинька, — поднимал руки Курасан.

Кнайф молчал и отворачивался. Ёшка не давил. Он просто измерял пульс, записывал и тихо ставил рядом бутылку воды. Кнайф не смотрел, но когда Ёшка уходил, бутылка исчезала.

Пшика встречала Ёшку фразой:

— Ну что, малыш, кого сегодня мучить будете?

— Никого, — отвечал Ёшка. — Только пульс.

— Хм. А жаль. А то мне тут скучно.

Ёшка сдерживал улыбку и записывал цифры. Пшика всегда шутила, но Ёшка видел, что под глазами у неё тёмные круги и руки иногда дрожат. Он не говорил об этом вслух, просто в графе «примечания» писал «тремор рук, наблюдение».

И последней — Чашечка.

Она сидела в углу, обняв колени, и когда видела Ёшку, её лицо менялось. Не улыбка, нет — скорее тень облегчения, будто в этом месте хоть кто-то был на её стороне.

— Ёшка! — она тянула его имя, как будто от этого он задержится подольше.

— Привет. Как спалось?

— Нормально. А ты принёс…?

Ёшка доставал из правого кармана карамельку и протягивал ей.

— Только быстро ешь, пока Глаголь не увидел.

Чашечка прятала конфету в ладони, будто это было сокровище. Ёшка измерял пульс, проверял, нет ли температуры, и записывал данные. Потом, уже у двери, он оборачивался.

— Чашечка, не грусти. Ладно?

Она кивала. И Ёшка уходил.

Краткий в это время находился в лаборатории. Он готовил образцы, проверял оборудование, калибровал сканер. Когда Ёшка заходил с заполненным планшетом, Краткий брал его, пролистывал, хмыкал.

— У Курасана пульс опять в норме. Странно. После вчерашнего должен быть повышен.

— Он… оптимист, — неуверенно сказал Ёшка.

— Оптимисты не выживают в таких условиях. Он что-то скрывает.

— Или просто сильный.

Краткий посмотрел на Ёшку поверх планшета. Тот стоял, теребя край халата, и смотрел на него снизу вверх с этим своим выражением, которое всегда означало «пожалуйста, не делай ничего плохого сегодня». Краткий вернул планшет.

— Ладно. Подай мне третью пробирку слева. И надень перчатки, ты опять забыл.

Ёшка улыбнулся, натянул перчатки и подал пробирку. В лаборатории они работали молча: Краткий командовал короткими фразами, Ёшка выполнял. «Держи. Передай пинцет. Запиши время реакции». Ёшка записывал быстро и аккуратно, почерк у него был куда лучше, чем у Краткого, и Краткий это знал, хотя никогда не признавал вслух.

Где-то к середине работы Краткий спрашивал:

— Ты ел?

— Ага.

— Что ел?

— Хлеб и… хлеб.

Краткий молча вставал, уходил на кухню и возвращался с двумя тарелками: одной — для себя, другой — для Ёшки. Ставил перед ним и говорил:

— Ешь. Это не обсуждается.

Ёшка ел, а Краткий в это время продолжал работать, поглядывая на него краем глаза. Он никогда не садился есть вместе с ним за стол, потому что «медики не должны есть в лаборатории». Но Ёшка знал, что на самом деле Краткий просто хотел, чтобы Ёшка поел, а сам мог подождать.

После обеда, когда Краткий уходил на вылазку, Ёшка оставался на наблюдении. Это было его любимое время дня, не потому что приятно, а потому что тихо. Он сидел в маленькой комнате с мониторами, смотрел на камеры и вёл журнал наблюдений. В журнале он записывал всё: кто что делал, кто с кем разговаривал, у кого какой цвет лица.

Но иногда, когда никто не видел, он делал кое-что ещё. Подходил к камере Чашечки и тихо стучал по двери. Не для проверки, не для обхода. Просто чтобы сказать:

— Как ты?

— Скучно, — отвечала Чашечка.

— Мне тоже. Но я тут. Если что — стучи в стену. Три раза. Я услышу.

Чашечка кивала и улыбалась. Ёшка уходил, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Он вспоминал лицо, которое давно не видел, но которое всё ещё стояло перед глазами. Маленькое, перепачканное, с испуганными глазами. Он моргал, прогонял воспоминание и возвращался к мониторам.

Вечером, когда все вылазки заканчивались и коридоры затихали, Краткий приходил в комнату, где сидел Ёшка, и садился рядом. Не напротив — рядом. Они молчали. Краткий просматривал отчёты, а Ёшка рисовал что-то в своём блокноте — не такой, как у Яори, у Ёшки в блокноте были маленькие зарисовки: цветочки, животные, иногда портреты тех, кого он видел на мониторах.

— Ты опять нарисовал Курасана? — спрашивал Краткий, не поднимая глаз от бумаг.

— Он интересный. У него лицо выразительное.

— У него синдром главного героя. Это внимание фиксируется.

— Ну и что. Он всё равно живой.

Краткий замолкал. Ёшка продолжал рисовать.

Иногда, перед сном, Краткий спрашивал:

— Ёш. Ты нормально?

— Ага.

— Точно?

— Точно.

Краткий кивал. Он не спрашивал дальше. Он знал, что Ёшка врёт, что ему тяжело, что он каждый день видит в заложниках тех, кого хочет спасти, и не может. Но он также знал, что если начнёт давить, Ёшка закроется ещё сильнее. Поэтому он просто клал руку ему на голову, взъерошивал волосы и говорил:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Краткий.

Ёшка ложился на диван, натягивал одеяло до подбородка и закрывал глаза. Краткий гасил свет и садился в углу с книгой. Он читал до тех пор, пока не убеждался, что Ёшка уснул — по ровному дыханию, по расслабленным плечам, по тому, как нога снова высовывалась из-под одеяла.

Потом он вставал, поправлял одеяло, убирал ногу обратно и уходил на кухню. Там, в тишине, он допивал свой чай, смотрел в стену и думал. О чём думал Краткий — не знал никто. Может быть, о том, что Ёшка — единственное, что ещё держит его на этой стороне. А может быть, о том, что однажды Ёшка попросит его отпустить этих ребят, и он не сможет отказать.

Но это было потом. А пока — ночь, тишина, и Ёшка спит, свернувшись в клубок, в худи Краткого, которое пахнет лабораторией и сахарным чаем.

Так проходили будни на базе. Жестоко, страшно, серо. Но в одной маленькой комнате на втором этаже, где два человека пили чай и молчали вместе, было чуть-чуть светло.