Утро, которое всё меняет
Следующее утро наступило слишком быстро.
Солнце ещё не поднялось, когда Субин открыл глаза. В комнате было серо и тихо — только ровное дыхание Гю рядом нарушало эту утреннюю тишину.
Бин не помнил, когда в последний раз спал так крепко. Без кошмаров. Без того, чтобы просыпаться в холодном поту в три часа ночи. Он просто провалился в темноту и не видел ничего — только покой.
Это всё он, — подумал Бин, глядя на спутанные тёмные волосы у своего плеча. — Как он это делает? Как один человек может влиять на меня так сильно?
Гю спал на животе, раскинув руки в стороны. Одна нога выбилась из-под одеяла, пижамная футболка задралась, открывая полоску спины. Он выглядел таким беззащитным — совсем не похожим на ту звезду, которую показывали по телевизору.
Субин осторожно, боясь разбудить, натянул одеяло обратно. Пальцы задержались на плече Гю на секунду дольше, чем следовало. Кожа была тёплой и мягкой.
Остановись, — приказал он себе. — Ты уже перешёл все границы.
Но границы, которые он сам себе выстроил за годы работы, вдруг стали какими-то зыбкими. Неуверенными. Почти несуществующими.
Он аккуратно убрал руку и попытался встать с кровати, не разбудив младшего. Это оказалось сложнее, чем он думал. Гю во сне ухватился за его футболку, и пришлось несколько секунд осторожно распутывать тонкие пальцы.
Даже во сне ты меня держишь, — усмехнулся Бин. — Что же ты со мной делаешь?
Он наконец выбрался из кровати, натянул толстовку и бесшумно вышел в коридор.
---
На кухне уже горел свет.
Мать Гю, госпожа Чхве, сидела за столом с чашкой кофе и читала новости на планшете. Она подняла глаза, когда Бин вошёл.
— Доброе утро, Субин, — сказала она спокойно. — Вы рано.
— Доброе утро, — кивнул он. — Привычка.
— Садитесь, завтрак сейчас подадут.
Бин сел напротив. Он чувствовал себя неловко — вчера он остался в комнате Гю на всю ночь, и это не входило в его обязанности. Что, если госпожа Чхве узнала? Что, если она подумает что-то не то?
— Вы хорошо спите в новой комнате? — спросила она, не поднимая глаз от экрана.
— Да, спасибо. Всё отлично.
— Гю сегодня тяжело вставал?
Бин замялся на секунду.
— Он ещё спит, — сказал он осторожно. — Вчера был тяжёлый день.
Госпожа Чхве отложила планшет и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она была красивой женщиной лет сорока с пронзительными глазами, которые, казалось, видели всё насквозь.
— Субин, — сказала она мягко, — я хочу вас кое о чём спросить.
— Да, госпожа Чхве.
— Мой сын… он вам нравится?
У Бина перехватило дыхание.
— В каком смысле? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— В прямом. — Она улыбнулась уголками губ. — Я вижу, как вы на него смотрите. И вижу, как он смотрит на вас. Я не слепая.
Субин опустил взгляд в стол. Сердце колотилось где-то в горле.
Она знает. Она всё знает.
— Я его телохранитель, — сказал он тихо. — Моя задача — обеспечивать его безопасность.
— Это я помню, — кивнула госпожа Чхве. — Но вопрос был не об этом. Я спросила: он вам нравится?
Повисла долгая тишина. Где-то в коридоре послышались шаги прислуги, но Бин их не слышал. Он слышал только стук собственного сердца.
— Да, — сказал он наконец еле слышно. — Очень.
Госпожа Чхве не выглядела удивлённой. Она взяла чашку, сделала глоток и поставила её обратно.
— Знаете, — сказала она задумчиво, — Гю с детства был окружён людьми, которые хотели от него чего-то. Денег. Славы. Связей. Он никогда не жаловался, но я — мать. Я видела, как он уставал. Как закрывался в своей комнате и просто молчал часами. У него не было друзей. Настоящих.
Бин слушал, не перебивая.
— А потом появились вы, — продолжила она. — И я впервые за долгое время увидела своего сына счастливым. По-настоящему. Не на фотосессии с дежурной улыбкой, а дома, когда он думает, что никто не видит.
Субин поднял глаза. Госпожа Чхве смотрела на него тепло, почти по-матерински.
— Я не знаю, что между вами происходит, — сказала она. — И, честно говоря, не хочу знать. Но я прошу вас об одной вещи.
— О чём?
— Не делайте ему больно, — сказала она серьёзно. — Он слишком хрупкий для этого мира, хотя и не показывает. Если вы когда-нибудь подумаете, что не можете дать ему то, что ему нужно, — уйдите тихо. Без скандалов. Без криков. Просто исчезните. Потому что если вы сделаете ему больно… я этого не переживу.
Бин сглотнул. В горле встал ком.
— Я скорее умру, чем сделаю ему больно, — сказал он твёрдо. — Клянусь вам.
Госпожа Чхве кивнула и снова взяла планшет.
— Завтрак через пятнадцать минут. Разбудите моего сына, пожалуйста.
Бин встал и вышел из кухни, чувствуя, как дрожат колени.
---
Комната Гю. Тишина.
Субин тихо открыл дверь и зашёл. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак. Гю лежал в той же позе, в которой Бин его оставил — на животе, раскинув руки.
Как можно выглядеть настолько красивым просто лёжа? — подумал Бин, и сам усмехнулся этой мысли.
Он присел на край кровати и осторожно коснулся плеча Гю.
— Гю, просыпайся. Завтрак скоро.
Тот зашевелился, что-то пробормотал и натянул одеяло на голову.
— Ещё пять минут, — донеслось из-под одеяла.
— Нельзя. У тебя съёмка через два часа.
— Отмени.
— Не могу. Я телохранитель, а не агент.
Гю высунул нос из-под одеяла и посмотрел на Бина одним глазом. Заспанный, с торчащими в разные стороны волосами и надутыми губами, он выглядел лет на пятнадцать.
— Ты злой, — сказал Гю обиженно.
— Я справедливый, — поправил Бин. — Вставай.
Гю вздохнул, сел на кровати и потёр глаза. Пижамная футболка сбилась, открывая ключицы. Бин поспешно отвернулся, делая вид, что смотрит в окно.
Только не смотри. Только не сейчас.
— Хён, — вдруг позвал Гю. — Ты чего отвернулся?
— Проверяю, не снег ли на улице, — соврал Бин.
— Ага, конечно. — Гю усмехнулся, и в его голосе послышались знакомые нотки. — Ты покраснел.
— Мне жарко.
— В комнате восемнадцать градусов, — Гю говорил с лёгкой насмешкой. — Ты хочешь сказать, что тебе жарко при восемнадцати?
Бин резко повернулся и посмотрел на него. Гю улыбался — той самой улыбкой, от которой у Бина подкашивались колени.
— Иди в душ, — сказал он как можно более невозмутимо. — Через полчаса жду на кухне.
Он встал и направился к двери.
— Хён, — снова позвал Гю.
Бин обернулся.
— Спасибо, что остался вчера.
Субин кивнул и вышел, не говоря ни слова. Потому что если бы он задержался ещё на секунду, то сделал бы что-то, о чём потом пожалел бы. Или не пожалел — кто знает.
---
Завтрак прошёл в почти обычной атмосфере.
Гю рассказывал матери о вчерашней съёмке, жаловался на холод, обсуждал график на следующую неделю. Бин сидел в углу и молча пил кофе, делая вид, что читает новости в телефоне.
Но он краем глаза следил за Гю. Как тот берёт тост. Как мажет его джемом. Как улыбается шутке матери, и от этой улыбки у Бина внутри всё переворачивается.
Ты в порядке? — спросил он себя. — Нет. Ты не в порядке. Ты влюблён в парня, которого должен охранять. И его мать об этом знает.
Он отставил кружку и вышел на улицу — подышать холодным воздухом и привести мысли в порядок.
Снег всё ещё падал. Белый, чистый, совсем как тогда, в день собеседования. Бин поднял лицо к небу и закрыл глаза.
Что мне делать? — подумал он. — Я не могу просто взять и уйти. Я дал слово. И не могу остаться, потому что… потому что я уже не знаю, где заканчивается работа и начинается что-то другое.
— Хён!
Голос Гю вырвал его из размышлений. Бин открыл глаза и увидел, что младший стоит в дверях дома, накинув пальто прямо на пижаму.
— Ты замёрзнешь! — крикнул Бин. — Иди в дом!
— Ничего, — улыбнулся Гю и вышел на крыльцо. — Просто хотел убедиться, что ты не сбежал.
— С чего бы мне сбегать?
— Не знаю, — Гю пожал плечами. — Ты выглядел потерянным.
Субин подошёл к нему. Снежинки падали на волосы Гю, таяли и превращались в капельки воды.
— Я не потерян, — сказал Бин тихо. — Я просто думаю.
— О чём?
— О том, как жить дальше.
Гю посмотрел на него серьёзно. В его глазах не было привычной лёгкости — только что-то глубокое и взрослое.
— Ты можешь жить как хочешь, — сказал он. — Никто не требует от тебя быть идеальным.
— Твоя мать требует, — усмехнулся Бин.
— Моя мать хочет, чтобы я был счастлив, — поправил Гю. — И я, кажется, начинаю им становиться. Благодаря тебе.
Они стояли на крыльце под снегом, глядя друг на друга, и между ними снова возникло то самое напряжение — тёплое, опасное, невыносимо сладкое.
— Нам пора, — первым нарушил тишину Бин. — Съёмка через час.
— Знаю, — кивнул Гю и вдруг шагнул ближе.
Так близко, что Бин чувствовал его дыхание на своей щеке.
— Гю, — предостерегающе произнёс Субин.
— Что? — Гю притворно невинно захлопал ресницами. — Я просто хотел сказать, что у тебя снег на ресницах.
Он протянул руку и осторожно, очень осторожно стряхнул снежинки. Пальцы задержались на секунду, скользнули по скуле.
Бин перехватил его запястье. Не сильно, но твёрдо.
— Не делай так, — сказал он хрипло.
— Почему?
— Потому что я могу не сдержаться.
Гю посмотрел на его руку, сжимающую своё запястье, потом снова в глаза. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Бина плавились мозги.
— А кто сказал, что нужно сдерживаться? — прошептал он.
Субин резко отпустил его руку и сделал шаг назад.
— Иди переодеваться, — сказал он металлическим голосом. — Я жду в машине.
Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся, то увидел бы, как Гю стоит на крыльце и смотрит ему вслед с выражением, в котором читалось сразу всё: и нежность, и грусть, и какая-то тихая, почти болезненная надежда.
---
По дороге на съёмку они не разговаривали.
Гю сидел на заднем сиденье, уставившись в окно, и крутил в руках телефон. Бин вёл машину, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида.
Потому что каждый раз, когда он смотрел, он видел эти глаза. И губы, которые шептали «а кто сказал, что нужно сдерживаться?».
Ты в ловушке, — сказал он себе. — Ты в ловушке, и ты сам туда залез.
— Хён, — вдруг сказал Гю.
— Мм?
— Ты злишься на меня?
Бин промолчал несколько секунд.
— Нет, — ответил он наконец. — Я злюсь на себя.
— За что?
— За то, что не могу быть просто телохранителем.
Сзади послышался тихий вздох.
— А я рад, что не можешь, — сказал Гю. — Потому что если бы ты был просто телохранителем, я бы сейчас сидел в машине с безликим человеком в чёрном костюме. А я сижу с тобой.
Бин сжал руль так сильно, что побелели костяшки.
— Ты делаешь меня слабым, — прошептал он.
— Нет, — твёрдо ответил Гю. — Я делаю тебя живым. Это разные вещи.
Они замолчали. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.
---
Съёмка затянулась до вечера.
Гю менял образы, позировал, улыбался в камеру, но Бин видел — он устал. У него начал дрожать голос во время интервью, и он несколько раз запинался, хотя обычно такого не случалось.
К восьми вечера Гю был выжат как лимон.
— Всё, — сказал он фотографу. — Я больше не могу.
— Осталось пять кадров, — попробовал уговорить тот.
— Нет. — Бин шагнул вперёд. — Съёмка закончена.
Фотограф хотел возразить, но посмотрел в глаза Субина и передумал.
В машине Гю почти сразу уснул. Свернулся клубочком на заднем сиденье, поджав ноги, и прикрыл глаза.
Субин смотрел на него в зеркало заднего вида и чувствовал, как что-то разрывается у него в груди.
Я не могу, — подумал он. — Я не могу быть просто рядом. Я хочу быть ближе. Намного ближе.
Он остановил машину у дома, вышел, открыл заднюю дверь.
— Гю, мы приехали.
Младший не реагировал. Спал так крепко, что его можно было нести на руках.
Чёрт с ним.
Субин осторожно подхватил Гю на руки — тот оказался до смешного лёгким — и понёс в дом. По пути им встретилась горничная, которая округлила глаза, но ничего не сказала.
Бин занёс Гю в его комнату, опустил на кровать, снял с него обувь и накрыл одеялом.
Он уже собрался уходить, когда Гю снова поймал его за рукав.
— Останься, — прошептал он, не открывая глаз.
— Гю, мы уже обсуждали это, — тихо сказал Бин.
— Обсуждали. И я опять прошу. Не хочу быть один.
Субин стоял на месте несколько секунд. Потом вздохнул, снял куртку и лёг рядом, поверх одеяла.
— Ты невыносим, — сказал он.
— Знаю, — улыбнулся Гю во сне и придвинулся ближе.
Они снова лежали в темноте, и снова Бин не мог уснуть. Слушал дыхание Гю, чувствовал его тепло, смотрел на звёзды за окном.
Когда это закончится? — думал он. — И закончится ли вообще?
Ответа не было. Только тишина и этот парень рядом, который одним своим существованием ломал все его барьеры.
Бин закрыл глаза и провалился в сон — без кошмаров, без криков, только тёплая тяжесть на плече и запах сладкого шампуня.
Завтра я решу, что делать, — подумал он на грани забытья. — А сегодня… сегодня просто побуду рядом.
И снова эта фраза. Которая стала их молитвой. Их проклятием. Их единственной правдой.
Следующие несколько дней прошли в странном, почти болезненном спокойствии.
Субин старался держать дистанцию. Он по-прежнему открывал Гю дверь машины, подавал пальто, проверял помещения перед входом. Но вечером он больше не оставался в его комнате. Он говорил «спокойной ночи» в коридоре и уходил к себе, чувствуя, как тяжелеют шаги с каждым метром, отделяющим его от Гю.
Гю не давил. Он вообще умел ждать — качество, которое удивляло Субина. Мальчик, выросший в роскоши, привыкший, чтобы всё было здесь и сейчас, вдруг проявлял невероятное терпение.
Он не звал. Не подходил близко. Только смотрел — тем самым тёплым, долгим взглядом, от которого у Бина внутри всё переворачивалось.
Ты же понимаешь, что я отступаю не потому, что ты мне не нужен, — думал Бин. — А потому, что слишком нужен. И я боюсь. Боюсь, что однажды мне придётся выбирать между твоей жизнью и своими чувствами.
В пятницу вечером Гю должен был быть на закрытом мероприятии в другом конце города. Бин проверил маршрут, машину, охрану на месте. Всё было чисто.
Но внутри у него поселилось странное, липкое беспокойство — то самое, которое всегда появлялось перед бедой.
Ты параноик, — сказал он себе. — С тобой всё в порядке. С ним всё в порядке. Это просто работа.
Он ошибался.
Всё случилось в двадцать минут десятого.
Мероприятие только закончилось. Гю раздавал последние автографы, улыбался в камеры, позировал для селфи. Бин стоял в трёх метрах, сканируя толпу. Люди. Слишком много людей. Охранники на входе. Фанаты за ограждением. Папарацци с длиннофокусными объективами.
А потом кто-то выключил свет.
Не весь — только на их стороне улицы. Короткое замыкание? Нападение? Бин не знал. Он знал только одно: когда гаснет свет, нужно хватать подопечного и уходить.
— Гю, — крикнул он, пробиваясь сквозь толпу. — Гю, ко мне!
Но Гю был в другом конце площадки — его окружили фанаты, и в этой суматохе, в этом хаосе из теней и криков, Субин потерял его из виду.
На секунду. Всего на одну секунду.
Этой секунды хватило.
Бин услышал звук — приглушённый, мокрый удар, а потом вскрик, который оборвался так же резко, как и начался.
— ГЮ! — заорал он, расталкивая людей.
Но Гю уже не было.
На асфальте валялся его телефон — разбитый экран, потухший дисплей. Рядом — кепка с автографом, которую он только что подписал. И капля крови. Очень маленькая, почти незаметная в свете уличных фонарей.
Субин опустился на колено, коснулся её пальцем. Ещё тёплая.
Значит, он жив. Его ударили, но не убили. Живой. Мне нужно успеть.
Он вскочил и побежал. Не к выходу, не к машине, а в переулок, куда, как ему показалось, скрылись похитители. Там было темно, воняло мочой и гнилыми овощами, и в конце переулка стоял чёрный фургон с работающим двигателем.
Двери захлопнулись за секунду до того, как Бин подбежал.
Он ударил кулаком по металлу, оставляя вмятину.
— ОТКРОЙ!
Фургон рванул с места, визжа шинами. Субин побежал следом, но человек не может обогнать машину. Он остановился, тяжело дыша, вытащил телефон и набрал номер отца Гю.
— Мистер Чхве, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Его похитили. Я буду на связи. Я найду его.
Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа, и побежал к своей машине.
---
В фургоне было темно, холодно и пахло бензином.
Бомгю пришёл в себя от того, что ему связали руки за спиной. Пластиковые стяжки впились в кожу, голова раскалывалась — его ударили чем-то тяжёлым по затылку.
— Очухался, — сказал кто-то над ухом. Грубый, прокуренный голос. — Молодец, быстро. Есть шанс, что не помрёшь по дороге.
Гю не ответил. Он пытался понять, где находится, сколько людей, есть ли оружие, есть ли шанс сбежать. Субин научил его этому — «если тебя похитят, не паникуй. Паника убивает быстрее пули».
Меня похитили, — холодно подумал Гю. — Меня, блядь, похитили. Субин будет вне себя от ярости.
Почему-то именно эта мысль — не страх, не боль, а то, как Бин будет переживать, — стала главной. Гю стало стыдно. Он сам виноват — отошёл слишком далеко, не уследил за окружением.
Прости меня, хён. Я подвёл тебя.
— Слушай сюда, красавчик, — второй голос, более спокойный, въедливый. — Твои родители заплатят за тебя триста миллионов. Это немного, для такой звезды, как ты, правда? Если заплатят — отпустим. Если нет… — он усмехнулся, — в Тэгу много заброшенных складов. И грунт мягкий. Копать легко.
Гю сжал зубы.
— У меня нет трёхсот миллионов, — сказал он ровно. — Это всё у родителей.
— О, — засмеялся первый, — мы знаем. Твой папа уже в курсе. Ему позвонили. Теперь ждём.
Фургон трясло на каждой кочке. Гю опустил голову на грудь и закрыл глаза.
Бин, пожалуйста. Найди меня.
---
Субин нашёл фургон через сорок семь минут.
Не по камерам — их на этом участке дороги не было. Не по свидетелям — все разбежались в панике. Он просто знал. Он ехал на юг, туда, где начинались старые склады, заброшенные заводы, территория, на которую полиция не совалась без веской причины.
Чёрный фургон стоял у ворот склада номер семнадцать.
Бин заглушил двигатель за три квартала дальше и пошёл пешком. Бесшумно, как тень. Он знал, что люди, которые решились на похищение среди бела дня, будут вооружены. Значит, ему нужно быть быстрее. Холоднее. Безжалостнее.
В руках — только кулаки и нож, который он всегда носил с собой.
Прости, мама, — подумал он, подходя к складу. — Я, кажется, нарушу обещание не убивать.
Внутри горела одна тусклая лампа. Пол был бетонный, в углах — кучи мусора, ржавые бочки, сломанные паллеты. В центре, на стуле, сидел Гю. Глаза завязаны тряпкой, руки за спиной, на губах — запёкшаяся кровь.
Рядом — двое. Третий, водитель, остался в фургоне.
Бин вошёл через крышу.
Он давно научился открывать старые замки. Склад семнадцать был настолько ветхим, что люк на крыше даже не запирался. Субин спрыгнул вниз, приземлился на корточки, бесшумно, как кошка.
Первого — того, с прокуренным голосом — он взял первым же движением. Рука на шее, рывок, и мужчина осел на пол без звука. Живой. Но следующий час проведёт в нокауте.
Второй обернулся на шум. Глаза расширились, рука потянулась к поясу, где висела кобура.
Бин не дал ему времени.
Он перехватил запястье, вывернул, услышал хруст и почти болезненный вскрик. Потом — удар в челюсть, в солнечное сплетение, в пах. Мужчина сложился пополам и упал лицом в бетон.
Субин достал из кармана второго похитителя нож, перерезал стяжки на руках Гю.
— Гю, — позвал он тихо. — Ты меня слышишь?
— Бин… — Гю охнул, когда стяжки упали. — Я знал. Я знал, что ты придёшь.
Субин сорвал повязку с его глаз. Гю щурился на свет, но улыбался — той самой улыбкой, от которой у Бина всегда останавливалось сердце.
— Ты в порядке? — спросил Бин, осматривая его лицо. Ссадина на скуле, разбитая губа, синяк на лбу, но в целом — жив. Цел.
— Жить буду, — прошептал Гю. — А ты как? Ты дрожишь.
Бин только сейчас заметил, что его руки трясутся. Адреналин уходил, оставляя после себя ледяную пустоту и страх.
— Я думал, что не успею, — сказал он хрипло. — Я думал…
Он не договорил. Вместо этого он схватил Гю за плечи и притянул к себе — резко, почти грубо, прижимая к груди так сильно, что тот охнул.
— Никогда, — прорычал Бин ему в макушку. — Никогда больше не отходи от меня. Ни на шаг. Ты понял?
Гю обнял его в ответ. Тонкие руки обвили талию, пальцы вцепились в куртку.
— Понял, — выдохнул он. — Обещаю.
Они стояли так, посреди склада, среди тел похитителей, под тусклой лампой, и это было самое тёплое место во всём Тэгу.
Я чуть не потерял тебя, — думал Бин. — Я чуть не потерял самое дорогое, что у меня есть.
А я даже не сказал ему главного.
Он отстранился, заглянул в глаза Гю. Хотел открыть рот, сказать что-то важное, но в этот момент снаружи раздались сирены. Полиция. Наконец-то.
— Потом, — сказал Бин. — Всё потом. Сейчас нужно выбираться.
Он подхватил Гю на руки — тот слабо сопротивлялся, бормоча «я сам», — и вынес из склада.
На улице было холодно и ярко от мигалок. Две полицейские машины, скорая, люди в форме. Бин опустил Гю на носилки, которые подали медики, но не отпускал его руки.
— Не уходи, — попросил Гю, глядя снизу вверх.
— Я здесь, — ответил Бин. — Я всегда здесь.
---
В больнице.
Гю зашили разбитую губу, наложили повязку на ссадину, сделали рентген головы — лёгкое сотрясение, не больше. Родители примчались через час, госпожа Чхве плакала, мистер Чхве сжимал челюсть так, что желваки ходили ходулями.
— Мы нанимали тебя, чтобы ты охранял моего сына! — закричал он на Бина. — А ты…
— Папа, не надо, — перебил Гю с койки. — Он спас меня. Если бы не он, меня бы уже закопали.
Мистер Чхве замолчал. Посмотрел на Субина долгим взглядом, потом кивнул.
— Мы поговорим завтра, — сказал он и вышел в коридор.
Госпожа Чхве подошла к Бину и тихо, почти шёпотом, сказала:
— Спасибо вам. Я знала, что вы не подведёте.
Она вышла вслед за мужем. В палате остались только Гю и Субин.
— Иди сюда, — позвал Гю, похлопав по койке рядом с собой.
— Это неудобно, — попробовал отшутиться Бин.
— Мне плевать. Я чуть не умер сегодня. Я хочу, чтобы ты был рядом.
Субин вздохнул, снял куртку, ботинки и лёг рядом. Койка была узкая, больничная, с жёстким матрасом и крахмальными простынями. Но Гю придвинулся вплотную и уткнулся носом ему в плечо.
— Ты как? — спросил Бин.
— Жить буду, — повторил Гю свою утреннюю фразу. — А ты?
— Теперь да.
— Что значит «теперь»?
— Неважно, — Бин провёл рукой по его волосам, осторожно, боясь задеть повязки. — Спи.
— А ты?
— Я посмотрю на тебя.
Гю поднял голову и посмотрел ему в глаза. Долго, серьёзно, почти болезненно.
— Ты что-то хотел сказать тогда, на складе, — сказал он. — Я видел.
Бин промолчал несколько секунд. Сердце колотилось так сильно, что, наверное, было слышно на другом конце коридора.
— Да, — сказал он наконец. — Хотел.
— Почему не сказал?
— Потому что ты заслуживаешь слышать это не в таком месте.
Гю улыбнулся — устало, но счастливо.
— Тогда скажи завтра.
— Обязательно, — пообещал Бин.
Они лежали в темноте больничной палаты, под мерный писк кардиомонитора, и Субин думал о том, что сегодня он чуть не потерял самого важного человека в своей жизни.
Больше никогда, — поклялся он себе. — Я больше никогда не позволю ему исчезнуть.
Он поцеловал Гю в макушку, прижал к себе крепче и закрыл глаза.
Завтра он скажет всё.
А сегодня — просто побудет рядом.