память

Лестница на пятый этаж казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в тишине подъезда. Её сердце колотилось уже не от страха перед Максимом, а от нелепости собственной затеи. Поднос в её руках предательски дребезжал.

Она остановилась перед его дверью. Никаких табличек. Только суровый металл. Она услышала из-за двери приглушённый, но отчётливый звук — монотонный клик компьютерной мыши, скрип стула. Он был там.

Она постучала. Сначала робко, потом чуть увереннее.

Молчание. Потом тяжёлые, неторопливые шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнула полоска света и его зелёный глаз, холодный и оценивающий.

— Чё? — его голос был хриплым.
— Это я... Лиза, — она подняла поднос, как щит. — Я... принесла. Чай. И... эклер. В благодарность.

Он молчал, глядя то на неё, то на поднос. Цепочка не расстёгивалась.
— Не надо было, — наконец буркнул он.
— Надо, — тихо, но упрямо настаивала она. — Вы... ты... дважды помог. Хотя бы чай.

Он вздохнул, и цепочка с лязгом упала. Дверь открылась. Он стоял на пороге в тех же чёрных штанах, босиком, в простой серой футболке. Волосы были ещё более растрёпанными, чем обычно.
— Заходи, раз уж приперлась, — он отступил, пропуская её внутрь, и движением головы указал в сторону квартиры. — Только там, блять, студия, не убрано.

«Не убрано» — это был лёгкий налёт творческого хаоса на фоне минимализма. Почти всю комнату занимала профессиональная стойка с мониторами, аудиоинтерфейсом и клавиатурой-контроллером. На огромных экранах были открыты дорожки с волнами — семплы, бас-линии, вокал. Повсюду — разбросанные листы с текстами, испещрённые пометками, пустые банки из-под энергетиков, пепельницы, битком набитые окурками. В воздухе витали запахи кофе, сигаретного дыма и пыли от оборудования. Было аскетично и по-мужски функционально. Ничего лишнего.

— Садись, если найдёшь где, — он махнул рукой в сторону чёрного кожаного дивана, на котором лежала стопка пластинок в плёнке и пара мониторных наушников. Сам прошёл к стойке, отодвинул кресло и сел, развернувшись к ней боком, положив ногу на колено.

Лиза аккуратно убрала пластинки, поставила поднос на низкий столик из смолёного дерева и села на край дивана. Она чувствовала себя незваным гостем в самом святилище.
— Сахар в чае? — спросил он, наблюдая за ней.
— Нет, спасибо, — она потянулась к чашке, чтобы чем-то занять руки.

Он молча достал сигарету, прикурил от матовой зажигалки Zippo. Дым кольцами уплывал в сторону вытяжки.
— Ну? — его вопрос повис в воздухе.

— Я... я не знаю, как с этим бороться. Официально, — начала она, глядя на пар, поднимающийся от чая.
— Пиздец наивно, — выдохнул он дым. — Такие, блять, от игнора только сильнее возбуждаются. Им кажется, что ты проверяешь их настойчивость. Надо было сразу жёстко послать. Или, если сам не можешь — к ментам. У них для таких ебанатов протоколы есть.

— Я боюсь скандалов, — призналась она шёпотом. — Громких разговоров... ссор.
Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
— Вижу, — просто сказал он. — По тебе заметно. Ты, блять, вся сжимаешься, как только голос повышается. Но жизнь — она, сука, иногда орет. Не хочешь орать сам — найди того, кто будет орать за тебя.

— А ты... не боишься? — спросила она, осмелев.
Он хмыкнул, стряхнул пепел в переполненную пепельницу.
— Мне похуй. У меня, блять, на клипах девушки в норковых шубах танцуют. И в комменты под треками такие уёбки пишут, что твой поклонник из кофейни — просто милый поэт-недотрога. Страх — это роскошь. Её нет, когда нужно дело делать.

Он говорил это без бахвальства. Как факт. Его мир, который она мельком видела на экранах, был намеренно грубым, эпатажным, лишённым той самой слащавой романтики, что пугала её в действиях Максима.
— Твоя музыка... — она кивнула в сторону мониторов. — Ты сам всё это... пишешь? Биты?
— Покупаю. У продюсеров. А потом, блять, под них историю рассказываю. Свою. Или чью-то. Главное — честно. Без этих вот... — он с отвращением махнул рукой, как бы отмахиваясь от всего слащавого и фальшивого, — ...сопливых намёков в салфетках. Прямо в лоб. Или не говорить ничего.

— А твой эклер — он, кстати, с чем? — он сменил тему с внезапной прямотой.

Вопрос был настолько неожиданным и бытовым, что она чуть не поперхнулась чаем.
— С... с солёной карамелью. Я... я люблю эту начинку.
— Нормально, — кивнул он, и его взгляд на мгновение смягчился, потеряв боевую готовность. — Я сахар не люблю, но карамель — сойдёт.

Он потянулся, взял эклер с подноса и откусил сразу половину. Ел он так же, как и делал всё остальное — без церемоний, но с концентрацией.
— Спасибо, — сказал он после паузы, уже более обычным, чуть менее хриплым голосом. — За чай.

Это «спасибо» значило для неё больше, чем все его матерные тирады.

Они молча допили чай. Тишина была неловкой, но уже не враждебной.
— Ладно, — он наконец поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — С эклером зашло. Теперь иди, спи. А с тем пидором... решай. Хочешь — завтра вместе в участок сходим, я покажу, как заявление писать. Без истерик.

Он снова предлагал решение. Жёсткое, прямое, но решение. Она встала, взяла пустой поднос.
— Спасибо, Глеб. За всё.
— Не за что, — он проводил её до двери. — И, Лиза... — он запнулся, как будто подбирал слова, не связанные с матом. — Не молчи в следующий раз. Пока молчишь — они думают, что им можно.

Она кивнула и вышла на лестничную площадку. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Спускаясь вниз, Лиза понимала, что что-то изменилось. Его мир, описанный грубыми мазками — банданы, шубы, купленные биты и прямолинейные тексты — был полной противоположностью её стерильному перфекционизму. Но в этой противоположности была какая-то дикая, неудобная честность. И она, к своему удивлению, начинала находить в этом хаосе больше утешения, чем во всей своей выстроенной тишине.