память

После визита отца Лиза неделю жила в состоянии повышенной боеготовности. Каждый шорох в подъезде заставлял её замирать. Но тишина сверху теперь действовала как успокоительное. Там был сторож. Жёсткий, нелюдимый, матерящийся, но эффективный.

Мысль о благодарности не давала покоя. Её сентиментальная натура купила два идеальных эклера с солёной карамелью. Один ждал своего часа в холодильнике.

Однажды утром она обнаружила у двери белую розу. Просто лежала на полу. Лиза нахмурилась. Ошибка. Оставила там.

На следующий день — аккуратно сложенная салфетка из её кофейни «У Андерса». Неровный почерк: «Ваши волосы пахнут летним дождём. Я всегда это замечаю».

Ледяная мурашка пробежала по спине. Она смяла салфетку и выбросила, пытаясь убедить себя, что это розыгрыш.

За стойкой в кофейне работал новый бариста, Максим. Миловидный, тихий. Теперь его робкий взгляд казался ей прилипчивым.

Пик наступил, когда она нашла у двери вымытую, идеально сложенную коробку от своего тонального средства. На внутренней стороне картона: «Вы слишком совершенны для помойки. Я спас».

Её охватила смесь страха и ярости. Это было нарушение границ, вторжение в её священный ритуал избавления от прошлого. Вызвать полицию? Из-за вымытой коробки? Поговорить? Мысль о громком конфликте парализовала.

Её взгляд упал на потолок.

«Если вернётся — стучи в потолок».

Она взяла деревянную ложку и, сжав зубы, трижды резко ударила по батарее. Крик о помощи на языке их странного соседского кода.

Тишина. Минута. Потом сверху шаги. К балкону. Затем снова тишина.

Вечером, чувствуя себя в ловушке, она вышла вынести мусор. Тень отделилась от стены лавочки. Максим. Он блокировал путь к двери.

— Лиза, я... я хотел извиниться, если напугал. Вы такая... особенная. Всегда такая собранная, в своём мире... — он говорил сбивчиво, и его слова звучали как вскрытие её защитной оболочки.

Лиза замерла. Парализована. Ключ впивался в ладонь.

— Мне просто хотелось показать, что я вас вижу...

— Блядь, какой же ты занудный, — раздался низкий, хриплый голос, полный неподделенного раздражения.

Глеб вышел из парадной. Не вышел — возник. В чёрном худи, руки в карманах. Он швырнул окурок (которого у него в руках секунду назад не было) и встал между ними, полностью закрывая Лизу.

— Ты кто такой? — Максим попытался сохранить уверенность, но дрогнул.
— А тебе, собственно, нахуй надо? — Глеб даже бровью не повёл. — Сосед. А ты — тот самый мудак, который мусор к дверям подбрасывает? Романтик, блять?

Максим побледнел.
— Я... я просто...
— Просто хуйню делаешь, — перебил Глеб, его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Она тебе ни слова не сказала. Ни одного. Молчание — это «нет». Идиотский ты кретин, не понимать такого. Съёбывай отсюда, пока нормально разговариваю.

— Я ничего противозаконного! — взвизгнул Максим.
— А я — могу сделать, — парировал Глеб, сделав полшага вперёд. В его позе, в его взгляде не было театральности, только холодная, готовая реализоваться угроза. — Провожать до дома, подкидывать херню — это уже статья, долбоёб. Или ты думал, в суде твои стишки про волосы зачтут? Катись-ка нахуй, быстро.

Его слова, грубые и абсолютно лишённые пафоса, как кислотой, сожгли весь жалкий романтический флёр. Максим, окончательно смявшись, бормоча что-то невнятное, почти побежал прочь.

Глеб повернулся к Лизе. Она всё ещё стояла, прижавшись к стене.
— Всё, разборки окончены, — констатировал он. — Дойдёшь? Или трясёт ещё?
Она кивнула, не в силах выговорить ни слова.
— Ну и хорошо.

Он развернулся и пошёл к парадной, снова придержал для неё дверь. Они молча поднялись. У своей двери она наконец выдохнула:
— Спасибо. Я... я постучала, потому что...
— Видел с балкона, — перебил он. Стоя у лестницы, он достал пачку сигарет, постучал ею по костяшкам пальцев. — Понял, что не тот старый хрыч. Но какой-то другой еблан приперся. Теперь, блять, решай это. Официально. Потому что ты молчишь — они лезут.

Его прямая, грубая правода била в самое больное. Он снова указал на её главную слабость — надежду, что всё рассосётся само.
— Я не знаю как, — честно призналась она, и её голос дрогнул.
— Найди, блять, способ, — бросил он, уже поворачиваясь к лестнице. — А не найдёшь — копов вызывай. Но эту хуйню терпеть не надо. И дверь на замок, да.

Он скрылся на лестнице, и через секунду она услышала, как наверху хлопнула дверь.

Лиза зашла в квартиру, заперлась на все замки. Дрожь постепенно отступала, сменяясь странным, щемящим облегчением. Он не защищал её как даму. Он, блять, наводил порядок на своей территории, которую кто-то посмел нарушить. И в этой грубой, матерной эффективности было больше честности и надёжности, чем в любых рыцарских речах.

Она подошла к холодильнику, взяла тот самый эклер с солёной карамелью. Потом налила в кружку крепкого чаю — не изысканного, а самого простого, «чёрного как ночь». Поставила всё на маленький поднос.

Она не могла дать отпор тайному поклоннику. Но она могла, наконец, попытаться сказать «спасибо» своему невероятно матерному, грубому и единственному реальному союзнику. Даже если он сейчас пошлёт её нахуй вместе с этим эклером. Она вышла на лестничную клетку и медленно пошла на пятый этаж.