iii.
Гарри;
Тревога — это беспричинное чувство, которое свойственно людям любого возраста при ощущении чрезмерного страха, напряжённости, беспокойства, и, как правило, те, кто сталкивается с этим, обобщают и фокусируются на чём-то определённом, испытывая чрезмерную реакцию, которая воспринимается исключительно, как угрожающая.
Когда кто-либо спрашивает меня о моей социальной зависимости и постоянной тревоге, с которой, я к несчастью, зачастую встречаюсь, я обычно сравниваю это с переменчивой погодой. Это вроде того, будто ты собираешься на прогулку, как вдруг ни с того ни с сего начинается дождь, и ты понимаешь, что с собой у тебя нет зонтика. А у всех остальных, как тебе кажется, он есть, и они изо всех сил докучают, спрашивая тебя:
Почему ты постоянно делаешь всё не так, как другие?
Почему бы тебе просто не купить зонтик?
Тем не менее, я и сам задаюсь этим вопросом, но нельзя так взять и просто купить зонтик. Тогда погода становится ещё хуже, хуже и хуже. И нет ничего такого, чем бы ты мог остановить её разъярившееся настроение.
Когда ты страдаешь от беспричинной социальной зависимости, ты всегда беспокоишься о тех вещах, которые на самом деле, и не представляются проблемой. Например, это бывает, кода ты говоришь какую-либо нелепость в середине разговора, тем самым вызывая у себя лёгкое смущение, в течение которого, по мнению большинства психологов, человек способен привести себя к полномасштабному психическому расстройству.
Когда я действительно чувствовал себя плохо, и моё состояние было подавленным, я, как правило, пытался рассказать об этом близким мне людям, пытаясь так уменьшить своё раздражение и беспокойство. Поначалу, они были внимательны и воистину заботились обо мне. Но после моего пятого, шестого, седьмого прихода, они становились менее приятными.
Твоё расстройство глупое.
Каждый человек чувствует себя подобно тебе.
Беспричинные чувства — это то, на чём основан мир.
В результате приведённых ими аргументов, я замкнулся и испугался того, что мои тревоги будут осуществлены, так что сказав им спасибо, я перестал вообще поддерживать какое-либо общение с людьми. Но это никак не помогало, разве что я снова вернулся на круги своя. Безусловно, имелось несколько исключений из моего молчаливого лечения; в принципе, ими могли быть только мама и Найл.
Некоторые мои друзья, конечно, были несколько потеряны из-за моей внезапной молчаливости, но, не смотря на это, вскоре они забыли об этом, да и обо мне, в целом. Они отвернулись от меня, но в прочем, я не хотел иметь дело и с половиной из них. Хотя, Найл… Он был другим. Он остался со мной, и даже посмеиваясь, говорил мне о том, что помолчать мне изредка, но было необходимо. Я знал, что я слишком часто заикаюсь при разговоре, и путаюсь словах, когда немного нервничаю. Поэтому, да, я тоже так думал.
Несмотря на его слова и смешки надо мной по этому поводу, он всё ещё оставался моим лучшим другом. Он всегда был там, для меня, когда меня охватывал приступ паники или я нуждался в понимающем меня человеке. В одиннадцатом классе я снова начал поддерживать общение с некоторыми, хотя для всех остальных, как мне казалось, я оставался немым.
Мои приступы случались уже не так часто, когда я начал учиться в престижном университете. Все учащиеся там предполагали, что я был слишком застенчивый, на что я могу ответить тем, что так и было. Я был настоящим только для семьи и для Найла. В течение нескольких месяцев мои приступы беспричинной тревоги нашли стабильность, и их уровень упал, как мне казалось, до самой низкой планки.
Но когда я, быстрыми шагами подходил всё ближе и ближе к кофейне, в которой я ежедневно появлялся в двенадцать часов, мои нервы начинали тревожно бурлить в венах, заставляя меня вспоминать о тех приступах.
— Всё в порядке, Гарри, ты сделаешь это. — Бормотал я себе под нос, пытаясь придумать себе хоть какую-либо мотивацию. — Она просто девушка. Она просто очень красивая девушка.
Я, в последний раз глубоко вздохнув, толкнул стеклянную дверь кафе, наблюдая за качнувшейся на ветру выцветшей деревянной табличкой с надписью: «Марокко. 1997». Теплота, витавшая в здании, моментально окутала меня, высвободив на волю беспокойство. Здесь всегда было удобно, уютно и веяло домашним теплом. Как правило, внутри было не так много посетителей, но, тем не менее, я предпочитал спокойствие и тишину, чем что-либо ещё. Это напомнило мне о семье, заставив моё тело и сознание расслабиться.
Серебряные колокольчики, висевшие вверху, зазвенели в мягкой и приятной на слух мелодии, когда я закрыл за собой дверь. Мои глаза метнулись к прилавку, где, я надеялся, должна была быть та девушка. Но я был глубоко разочарован тем, что увидел. Прилавок был в буквальном смысле брошенным и пустым местом, как и остальная часть кофейни.
Пара, вероятнее всего, в возрасте сорока лет, сидела за столиком в углу, тихо переговариваясь между собой, и наслаждаясь свежим кофе с круассанами, испечёнными рано утром.
Я подошёл к прилавку, сканируя глазами кондитерские блюда, которые еженедельно менялись и были выложены, как недавно приготовленные домашние товары. Запах круассан моментально заполнил мои ноздри, и я улыбнулся. На самом деле, они как никогда восхитительно пахнули, и может быть, сегодня я бы заказал один из них с моим чёрным крепким кофе без сахара.
— Зейн, у нас клиент. — Пожилая женщина удосужилась обратить на меня внимание, когда я появился в поле её зрения. — Ты не мог бы его обслужить?
Она, вероятнее всего, была в возрасте шестидесяти пяти лет, но, не смотря на это, её внешность казалась мне милой и симпатичной. Она сидела за одним из столиков, углублённая в чтение многочисленных бумаг, разложенных вокруг неё и счётом каких-то определённых сумм. Её очки располагались на верхней части головы, а сама она выглядела напряжённой и взволнованной. Я сразу почувствовал накатившую волну сожаления к женщине.
— Конечно, Мисс Фостер.
Приближающиеся шаги и глубокий мужской голос заставили меня повернуться, и посмотреть на парня, вышедшего из комнаты, так называемой, кухни. Его волосы выглядели неухоженными, и отдавали цветом воронова крыла. Чёрные аккуратные очки отдыхали на переносице, а его кожа несколько сияла в тусклом освещении. Он не спеша подошёл к прилавку, приветствуя меня застенчивой улыбкой.
— Чёрный, верно? — Удостоверился он, зная мой заказ наизусть.
Я встречал его здесь раньше, как правило, работая вместе с девушкой. Он казался очень хорошим, несмотря на его застенчивость. Его движения стали мягкими и спокойными, после того как я дал ему подтверждающий кивок. Я изо всех сил старался скрыть явное разочарование, при встрече с ним. Я надеялся, что она, тем не менее, была на своём рабочем месте, а не где-нибудь дома, лежа с поднявшейся температурой.
Парень, Зейн, взял кофейную чашку, налив немного больше, чем до половины, и впоследствии, поместив её на маленькую тарелочку.
Я вздохнул запах только заваренного кофе, и он, мгновенно разбудив меня, успокоил мои разыгравшиеся нервы. Вдруг я вновь услышал звук приближающихся шагов, и через какую-то долю секунды появилась девушка, неся в руках свежий поднос с круассанами. У меня перехватило дыхание, заставляя забыть о всём, кроме как неё. Её волосы отливали пшеничным оттенком, и, будучи слишком волнистыми, равномерно спадали ей на плечи. Её нижняя губа была прикусана зубами, а сама она, сконцентрировала всё своё внимание на подносе. Она, по видимому, была знакома и хорошо обучена этому делу, т.к. идя, она, буквально не глядела по сторонам.
Я откашлялся, наблюдая за тем, как она молниеносно перевела на меня взгляд, очевидно, удивившись в моём присутствии здесь. Она посмотрела на настенные часы, будто для того, чтобы увидеть, пришло ли время, которое ей было необходимо. Им однозначно являлся полдень, я знал это.
Она, казалось, до сих пор была удивлена, но, невзирая на это, подарила мне яркую улыбку, обнажая свои ямочки. Конкретная ситуация привела мой живот к появлению табуна бабочек. Она просто не была способна сделать что-то, что не показалось бы мне очаровательным.
Так что наплевав на табун, пронёсшийся внутри меня, я проглотил комок, подступающий ко рту. Я попытался настроиться, после чего произнес в её сторону тихое привет.
Мой голос прошёлся эхом от пола до потолка кофейни, и вскоре, я заметил на себе два очень удивленных взгляда.