Глава 2
Мне казалось, что всем моим существом овладела память сердца и, чем больше я думала об этом, тем меньше мне снились сны. Паралич отступал так же внезапно, как появилась чума в Европе. Господин Бастьен одобрял мое состояние, говоря, что сердце успешно вживается в новую оболочку, и я стремительно иду на поправку.
Казалось, чем больше положительных новостей о моем здоровье, тем больше отрицательных мыслей появлялось в голове.
Перед операцией, проходя психологическую подготовку, реципиент должен следовать правилам конфиденциальности донора и никогда не пытаться узнать о его/ее личности, прошлой жизни, связываться и устанавливать связи с родственниками и друзьями донора. А самое главное — не жалеть донора.
Я всегда следовала этим правилам, находясь на волосок от смерти и никогда не думала пытаться изменить что-то в своей жизни, узнав о жизни другого человека. Другими словами — нарушить правило конфиденциальности донора. Это казалось чем-то запретным и неподвластным сознанию, как нарушение закона для законопослушного гражданина.
Но, как и над любым законом стоит надзиратель, точно так же и надо мной стоял отец. Все это время он тщательно следил за перепадами моего настроения и интересами, которые часто сводились к обсуждению теории памяти донора с господином Бастьеном, который был другом моего отца. И я подозреваю, что разгадать мои помыслы для него было не сложнее, чем сложить дважды два.
Как-то вечером, после прогулки по улице с Санам, войдя в дом я заметила отца, что сидел на софе возле выключенного телевизора. Эта поза говорила о многом. К примеру о том, что меня мог ожидать выговор или серьезный разговор.
Мои подозрения подтвердились.
— Отпусти Санам, — сказал он, не оборачиваясь и не поприветствовав.
Я молча сняла с Санам поводок и прогулочный ошейник, после чего та радостно побежала на второй этаж, оставляя меня наедине с отцом.
— Папа, что-то случилось?
— Сядь, — ответил он сухо.
— Папа... — пролепетала я в ужасе. Его голос звучал холодно как никогда в жизни. На миг мне показалось, что я не знаю этого человека.
Но стоило мне так подумать, как я узнала в нем того же заботливого отца, каким он всегда и был. Одно только в нем поразило меня и заставило чувствовать себя виноватой — это усталый, тревожный и мученический взгляд голубых глаз. Не было в этих глазах искр жизни, и казались они почти серыми, как небо в пасмурный день. От такого взгляда хотелось убежать, избавиться от тишины, сопровождающей их, и как безумной желать, чтобы меня ругали. Лишь бы не немое разочарование.
— Чего ты этим добиваешься? — спросил он тихо-тихо.
— Папа...
— Ты ведь дала слово не лезть в это дело и жить своей жизнью, так?
— Да, но...
— И, даже дав слово, ты продолжаешь интересоваться?
— Папа, я...
— Помимо нарушений врачебных правил, ты готова подставить родного отца?
— Нет! Папа, я просто хотела...
Мне хотелось признаться во всем: сказать, что я действительно интересовалась донором, что я хотела узнать о нем что-нибудь и что мне очень жаль его. Но ничего из этого я сказать не могла. Тяжелый ком стыда застрял у меня в горле, а вместо слов по щекам скатилось пару соленых капель горечи и несказанных извинений.
Отец смотрел на меня и даже не пытался успокоить. Он продолжал устало буравить меня взглядом, пока не сказал то, от чего в ушах у меня звенело до самой ночи:
— Твоим донором была девушка, которая погибла во время пожара. От угара перестал действовать мозг, но сердце еще билось. У нее не было близких и родных. На этом все. Теперь ты довольна?
С этими словами, он оставил меня одну на софе наедине с чувством совести, как и несколько минут назад Санам оставила меня с отцом.