Операция
POV Сэрон
Потому что с улицы уже доносятся звуки сирен скорой помощи.
Я срываюсь с места раньше, чем успеваю это осознать. Сердце пропускает удар — старый рефлекс, который не отбить годами работы. Ноги сами несут меня к лестнице. Каблуки цокают по кафелю, и этот звук тонет в нарастающем гуле голосов.
Первый этаж встречает меня стеной запахов: дезинфекция, пот, железо. Кто-то уже кричит. Всегда кто-то кричит.
Я влетаю в приёмный покой — и на секунду замираю.
Потому что это не просто автокатастрофа. Это мясорубка.
По экранам телевизоров уже крутят новости, но картинка не идёт ни в какое сравнение с тем, что я вижу перед собой. Кареты скорой одна за другой выплёвывают носилки. Пол красный. Нет, не красный — он бордовый, скользкий. Санитары матерятся сквозь зубы. Медсёстры мелькают как белки в колесе: капельницы, жгуты, бинты, белые халаты в пятнах чужой крови.
Я автоматически отключаю лишнее. Эмоции — в ноль. В голове щёлкает внутренний тумблер, и мир становится чёрно-белым, разделённым на зоны: кто дышит — кто нет, кого первым — кто подождёт.
«Водитель автобуса потерял управление, — говорит голос из телевизора. — Ехавшие сзади иномарки, ничего не подозревавшие, врезались друг в друга, когда автобус резко перевернулся, упав набок».
Перевернулся, значит. Судя по количеству пострадавших — на полном ходу.
Половину привезли к нам. Вторую половину — в соседнюю больницу. Хотя какая разница? Везде ад.
Я уже не иду — пробиваюсь сквозь толпу. Родственники, журналисты, полиция. Голоса сливаются в один белый шум. Возле входа настоящий цирк: охрана выстроилась кордоном, а журналисты тыкают микрофонами между их плеч, орут вопросы, перебивая друг друга: «Сколько погибших?», «Назовите имена!», «Кто виноват?»
Я даже не поворачиваю головы. Мне плевать на их рейтинги. У меня внутри — человек с открытым переломом.
Подхожу к первой. Женщина. Лет тридцати пяти. Бледная как бумага. Дышит часто-часто, глаза стеклянные — шок. Быстрый взгляд сверху вниз: открытый перелом ноги. Кровь хлещет из живота. Там рана. Глубокая. Ещё одна — на плече. Голова неестественно запрокинута.
— Сотрясение, минимум, — бормочу себе под нос.
Коллега перехватывает мой взгляд. Мы не тратим время на слова. Киваю ему — он кивает в ответ. Носилки, лифт, операционная.
Времени нет даже на страх.
—
Меня встречает знакомый до тошноты стерильный свет. Лампы над операционным столом горят как маленькие белые солнца — безжалостные, холодные, честные. Здесь не спрятаться от правды. Здесь правда на ладони, под скальпелем, в пульсирующей ране.
Женщину уже переложили на стол. Обезболили — поверхностно, на скорую руку. Этого мало. Но у нас нет времени ждать, пока анестезиолог проникнется её болью.
— Давление шестьдесят на сорок, — коротко бросает анестезиолог. — Пульс нитевидный.
Я натягиваю перчатки. Латекс привычно облегает пальцы — второй кожей, которая не согревает.
— Зажим. Салфетки. Свет.
Руки двигаются быстрее головы. Я даже не моргаю, когда вижу рану на животе — рваные края, глубину, вязкую тёмную кровь. Печень? Селезёнка? Сейчас поймём.
— Кровотечение венозное, — говорю я, хотя коллега видит и сам. Но так надо. Голос вслух заземляет. Не даёт улететь в панику.
Рядом кто-то негромко матерится. Я не оборачиваюсь.
Пальцы нащупывают источник. Вот оно. Лёгкое движение зажимом — и поток становится слабее.
— Есть контакт.
Тишина. Только редкие команды, писк монитора, хлюпанье отсоса. В операционной всегда так: чем страшнее ситуация, тем меньше слов.
Женщина подо мной не шевелится. И хорошо. Если бы она закричала сейчас, я бы, наверное, не выдержала.
Я зашиваю сосуд. Аккуратно, но быстро. Потом второй. Потом третий. Пальцы помнят, как надо, даже когда голова хочет выключиться.
Проходит минута. Две. Десять.
— Давление поднимается, — тихо говорит анестезиолог. И в его голосе — осторожная надежда.
Я выдыхаю. Не расслабляюсь, нет. Но позволяю плечам чуть опуститься.
— Перелом фиксируем. Живот пока дренируем. Выживет — будем разбираться дальше.
Никто не спорит. Потому что все знают: в нашей профессии «если» — это самое дорогое слово.
—
Дверь операционной закрывается за моей спиной с тихим шипением пневматики. Я прислоняюсь к стене и медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь сидя на холодном полу. Колени трясёт мелкой дрожью.
Руки всё ещё покалывают после перчаток. Смотрю на них — чужие, чистые. Только что в них была чья-то жизнь. Чья-то чужая, незнакомая жизнь, которая висела на нитке — в прямом смысле слова.
В коридоре тихо. Слышно, как где-то далеко плачет ребёнок. Кто-то громко говорит по телефону. Шаркают тапки родственников, которые не спят, потому что боятся уснуть и пропустить что-то важное.
Я закрываю глаза.
Перед внутренним взором всё ещё мелькают кадры: рана, кровь, зажим, тёмная лужа на полу под операционным столом. И её лицо. Та женщина. Почему-то запомнилось, что у неё наращённые ресницы — одна отклеилась и теперь висит на уголке глаза. Смешно и жутко одновременно.
Я не знаю, как её зовут. И, возможно, никогда не узнаю. Выживет — увижу в отделении, поговорим. Не выживет — останется в бумажке как «пострадавшая № 4».
Мысль о третьей сигарете за сегодня лезет в голову, хотя я бросила два года назад.
— Сэрон? — ко мне подходит медсестра, молодая, глаза по пять копеек. — Вы в порядке?
Я открываю глаза. Смотрю на неё. Она вся такая правильная, чистенькая, ещё не видавшая, как пациент умирает прямо на твоих руках, несмотря ни на какие усилия.
— В полном, — отвечаю я. Голос звучит ровно, даже сухо.
Она кивает и уходит дальше — проверять пациентов.
Я остаюсь сидеть. Глаза снова закрываются.
В голове всплывает тот мужчина в маске. И почему-то сейчас, когда руки ещё помнят, как борется за жизнь чужое тело, его образ кажется особенно тревожным.
Новая смена только началась. А я уже хочу, чтобы она закончилась.