Призрак в паддоке [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

Лето текло сквозь пальцы расплавленным золотом.

Впервые за долгие годы в жизни Марго не осталось места ни планам мести, ни тайным миссиям, ни раздирающим душу противоречиям. Был только Ландо. Его смех, его руки, его привычка оставлять разбросанные носки по всей квартире. Были рассветы, которые они встречали вдвоём, и закаты, которые провожали, сидя на балконе его лондонской квартиры с остывшим кофе.

Испания стала их маленьким раем.

Они катались на серфе — у Марго получалось отвратительно, она постоянно падала в воду, и Ландо каждый раз ловил её за талию, смеясь и целуя мокрые солёные губы. Гуляли по набережной до онемения ног, ели мороженое, которое таяло быстрее, чем они успевали его слизывать. Папарацци щёлкали камерами из-за каждого куста, и им было плевать. Пусть весь мир узнает. Пусть обсуждают. Они были счастливы, и это счастье не нуждалось в защите.

В последний вечер они нашли какую-то пляжную вечеринку. Марго пила сангрию из высокого бокала и чувствовала, как алкоголь мягко развязывает узлы в плечах, которые она носила годами.

— Мне так хорошо с тобой, — она почти кричала, перекрывая музыку. — Ты даже не представляешь.

— Представляю, — он улыбнулся, касаясь губами её виска. — Потому что мне так же хорошо с тобой.

Ландо уговорил диджея уступить пульт на полчаса. Его диджейский сет был сумбурным, слишком громким и абсолютно безумным — как и всё, что он делал. Марго танцевала в первом ряду, и когда он поймал её взгляд, у неё перехватило дыхание.

В номере она набросилась на него, едва за ними захлопнулась дверь.

— Я хочу тебя, — выдохнула ему в губы. — Прямо сейчас. Не останавливай меня.

— Маргоша, ты выпила...

— Нет, — она отстранилась, глядя в глаза. — Я трезвее всех в этом чёртовом отеле. И я никогда не хотела ничего сильнее.

Он сдался. Опустил её на кровать, целовал плечи, ключицы, каждую родинку на её теле, и она выгибалась под его губами, чувствуя, как плавится кожа.

— Ты уверена? — его голос сел до шёпота.

— Да.

Он вошёл в неё медленно, бережно, словно она была соткана из тончайшего шёлка. Стоны, сорвавшиеся с её губ, заглушил поцелуй. Эта ночь была самой горячей в Испании. И самой честной.

---

Лондон встретил их дождём.

Марго погрузилась в подготовку ко дню рождения с неожиданным энтузиазмом. Девятнадцать лет — не юбилей, но почему-то казалось важным. Может, потому что впервые за долгое время ей было что праздновать.

— Никаких вечеринок, — категорично заявила она Юле. — Просто ужин с тобой. И какой то сюрприз от Ландо.

— Сюрприз? — уточнила Юля, многозначительно поднимая бровь.

— Да, и я даже не представляю, что за сюрприз, — подтвердила Марго.

Отношения с Максом тоже выровнялись. Он больше не цепенел при упоминании Ландо, не закатывал глаза и не выходил из комнаты. Они даже пару раз созванивались — Макс, Ландо и она, — и это было странно, непривычно, но... по-своему хорошо. Макс принял. Не сразу, не без борьбы, но принял. Потому что видел: сестра счастлива.

---

28 августа

Юля ворвалась в комнату в семь утра, неся перед собой торт с единственной свечой.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, РОДНАЯ!

Марго подскочила в кровати, смеясь и пытаясь увернуться от поцелуев.

— Ты с ума сошла, семь утра!

— Самое время для поздравлений! — Юля водрузила торт на тумбочку и вручила Марго тяжёлую коробку.

Внутри оказался альбом. Толстый, с кожаной обложкой, набитый фотографиями: они с Юлей в университете, они с Максом в детстве, они с Ландо в Монако, в Испании, в Лондоне. И кольцо с голубыми топазами — холодное, искристое, как морская вода.

— Юль... — голос Марго дрогнул. — Это невероятно.

— Знаю, — Юля шмыгнула носом. — Я вообще потрясающая. Давай, надевай.

Через полчаса приехал курьер от Макса. Огромный букет белых пионов и коробка от Miu Miu. Внутри — сумка, о которой Марго мечтала полгода, но не решалась купить.

К записке «С днём рождения, сестренка» был приклеен смайлик. Макс. Её суровый, вечно хмурый брат прислал ей смайлик.

Марго расхохоталась, прижимая сумку к груди. Девушка написала брату сообщение.

Маргарет: Спасибо. Я тебя безумно люблю.

Макс: И я тебя. Будь счастлива.

А потом приехал Ландо.

Он стоял на пороге с букетом, за которым не было видно его лица. Сто одна красная роза — Марго сбилась со счёта, пытаясь пересчитать, и сдалась.

— С днём рождения, — сказал он тихо. — Ты стала самым важным человеком в моей жизни.

— Господи, — выдохнула она, принимая цветы. — Это... это слишком.

— Это ровно столько, сколько ты заслуживаешь.

Она потянулась к нему через розы, и он поцеловал её — долго, нежно, не обращая внимания на Юлю, которая демонстративно закрывала глаза ладонью, но подглядывала в щель между пальцами.

— Куда мы едем? — спросила Марго, когда цветы были водружены в вазу, а сумка Макса — повешена на плечо.

— Не скажу. Но платье точно не надевай.

— Интриган.

Она надела чёрный топ, джинсы, кожаную гоночную куртку и новые кроссовки. Ландо окинул её взглядом, в котором читалось откровенное восхищение.

— Идеально.

---

Картинг.

Огромный, пустой, залитый неоновым светом. Ландо арендовал его целиком — только для них двоих.

— О боже, — Марго замерла на пороге. — Это... это лучшее, что я видела в жизни.

— Ну, я надеялся на реакцию получше, — притворно обиделся Ландо. — Думал, хотя бы слёзы счастья.

Она ударила его в плечо и побежала к картам.

Они гоняли, пока у Марго не свело руки, смеялись, обгоняли друг друга на поворотах, сталкивались, разворачивались и снова неслись вперёд. Она чувствовала себя ребёнком. Счастливым, беззаботным, абсолютно свободным.

Потом они сидели на бетонном блоке, пили лимонад и смотрели, как закат красит трек в оранжевый.

— Это был лучший день в моей жизни, — сказала Марго.

— Правда? — Ландо смотрел на неё, и в его глазах плескалось что-то такое тёплое, такое родное, что у неё сжалось сердце.

— Правда.

---

В машине зазвонил телефон.

Ландо взглянул на экран — Карлос. Улыбнулся, принял вызов.

— Ландо, здорово! — голос Сайнса разнёсся по салону через громкую связь. — Как там наше пари? Не забыл еще про принцессу в башне, по имени Марго?

Ландо нажал отбой быстрее, чем успел осознать, что произошло.

Тишина в салоне стала вязкой, как патока.

— Марго, послушай...

— Останови машину.

Голос у неё был ровный. Спокойный. И от этого спокойствия у него внутри всё оборвалось.

— Марго, пожалуйста, дай мне объяснить...

— ОСТАНОВИ МАШИНУ, БЛЯДЬ.

Она сорвалась на крик. По щекам текли слёзы, и она даже не пыталась их вытирать. Ландо съехал на обочину, заглушил мотор.

— Это была игра, — тихо сказала Марго, глядя перед собой. — Всё это время. Мой план, моя месть. А ты, оказывается, просто играл в ответ. Мы оба притворялись. Только я, дура, поверила, что всё стало настоящим.

— Оно стало настоящим, — его голос дрожал. — Сначала — да, спор, глупость, идиотское пари. А потом... потом я увидел тебя. Настоящую. И всё изменилось. Я люблю тебя, Марго. Не понарошку.

— Отвези меня домой, — сказала она. — И больше никогда не появляйся в моей жизни.

— Марго...

— Отвези. Домой.

Он отвёз.

У её дома она вышла из машины, и дождь — вечный лондонский дождь — тут же начал поливать её плечи.

— Прощай, Ландо, — она обернулась на секунду. — Ты обещал, что это не игра. Ты клялся. А я поверила. И это самое больное.

— Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — спросил он, и в его голосе впервые за много лет слышались слёзы.

— Нет, — ответила она. — Это конец.

Дверь захлопнулась.

Ландо сидел в машине под дождём, глядя на тёмные окна, и сжимал в кармане куртки маленькую синюю резинку для волос, которую носил с собой каждый день с того самого утра в Монце.

---

Три месяца спустя

Марго перестала смотреть гонки.

Она перевелась на дистанционное обучение, уехала из Лондона, сняла маленькую квартиру в Амстердаме. Юля старалась приезжать каждые выходные, привозила продукты и делала вид, что не замечает, как пусто в холодильнике и как поблёкли глаза у подруги.

Макс звонил каждый день. Коротко, сухо, но каждый день.

— Как ты?

— Нормально.

— Есть хочешь?

— Не голодна.

— Маргоша...

— Всё хорошо, Макс. Правда.

Они оба знали, что это неправда.

---

Ландо проигрывал гонку за гонкой.

Он не мог объяснить, что случилось. Машина была быстра, команда работала идеально, но он ошибался на ровном месте, вылетал с трассы, терял позиции. Пресса писала о кризисе, о потере формы, о том, что Норрис сломался.

Никто не знал, что он сломался в тот вечер, когда дверь захлопнулась.

Оскар однажды спросил:

— Ты писал ей?

— Сто раз.

— И?

— Тишина.

Он писал каждую неделю. Короткие сообщения, длинные письма, голосовые, которые не решался отправить. Она не отвечала. Синяя резинка всё ещё была в его кармане — выцвевшая, растянутая, но всё ещё хранившая слабый запах её духов.

---

28 ноября. Амстердам.

В дверь позвонили в семь утра.

Марго открыла, закутавшись в халат, и замерла.

На пороге стоял Макс. В руках — конверт.

— Это пришло на мой адрес, — сказал он без предисловий. — От него. Я не читал.

Она взяла конверт трясущимися пальцами. Внутри был билет на Гран-при Абу-Даби — финал сезона — и короткая записка.

«Я не прошу простить. Я просто хочу, чтобы ты знала: та ночь в Испании, тот день на картинге, каждый час, проведённый с тобой — это было по-настоящему. Всё, что было фальшью — умерло в первую же минуту, как я тебя увидел. Живым остался только я. И моя любовь к тебе.

Если ты не придёшь — я пойму. Если никогда не захочешь меня видеть — приму. Но если вдруг, если когда-нибудь...

Я буду ждать на стартовой решётке после гонки. Всегда.

Л.»

---

1 декабря. Абу-Даби.

Ландо финишировал третьим. Лучший результат за последние месяцы, но он почти не заметил этого.

Он стоял у ограждения, сжимая в руке синюю резинку, и смотрел, как толпа постепенно рассеивается. Механики сворачивали оборудование. Освещение гасли одно за другим.

Она не пришла.

Он знал, что не придёт. Знал, но надеялся. Дурак.

— Ландо.

Голос раздался за спиной. Тихий. Родной. Такой, который снился ему каждую ночь три месяца подряд.

Он обернулся.

Марго стояла в двух метрах, в чёрном топе и кожаной куртке, и смотрела на него так, словно пыталась запомнить заново.

— Ты пришла, — выдохнул он.

— Я не смогла не прийти, — она сделала шаг вперёд. — Я злилась. Я ненавидела тебя. Я три месяца убеждала себя, что ненавижу тебя. А потом поняла: я не ненавижу тебя, Ландо. Я боюсь. Боюсь снова поверить и снова обжечься.

— Я никогда больше не сделаю тебе больно, — его голос сорвался. — Клянусь. Чем хочешь. Своей жизнью. Карьерой. Чем угодно.

— Не надо клясться, — она шагнула ближе. — Просто пообещай.

— Обещаю.

— И отдай мне мою резинку, — она почти улыбнулась. — Она у тебя в кармане уже полгода. Пора возвращать трофеи.

Он вытащил резинку — выцветшую, растянутую, но всё ещё синюю, как её глаза в тот вечер на набережной.

— На, — протянул он. — Больше не краду.

— Врёшь, — она взяла резинку, сжала в кулаке. — Ты украл моё сердце. И даже не думай возвращать.

Она шагнула последний шаг — и уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах. Его руки сомкнулись на её талии, сжали так крепко, будто он боялся, что она растворится в воздухе.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — Прости меня. За всё.

— Я знаю, — ответила она. — И я тебя прощаю.

Где-то позади гудел опустевший автодром, механики грузили последние ящики в грузовики, и только двое стояли посреди стартовой решётки, обнявшись, не в силах разомкнуть руки.

В кармане её куртки лежала синяя резинка для волос. В кармане его — пустота. Но теперь это было неважно.

Главное он вернул.